Никто на нее не обижался, не упрекал, все уважали и слушались.
Помню одно из ее выступлений на партийном собрании, где она раскрылась во всей своей преданности и чистоте. Она стояла на трибуне со сбившимся набок платком и горячо говорила:
— Мы, коммунисты, люди особенные. Член партии не должен поднимать руки в гору, обязан во всем стоять насмерть!
Послышалась робкая реплика из зала:
— Умираем один раз...
— Нет! Сто раз умри и сто раз выживи. Коммунист не имеет права умирать. Если коммунист умер, значит, его не было!
В край, оставленный нашими войсками и занятый немцами, прилетели весной птицы. Они с грустью увидели обгоревшие родные деревья, торчащие трубы печей. И тицы тревожно кружились над знакомыми местами, где были гнезда, и не находили их, садились на обугленные сваи и долго молча глядели вдаль, будто звали мирное прошлое, звали бойцов, чтобы те вернулись и вступились за разоренные гнезда.
Двухэтажная у шахтеров жизнь. Первый этаж — сама шахта, подземные ходы. Второй — на земле под солнышком. А если вы спросите, на каком этаже главная жизнь, отвечу — на первом. Мы спускаемся во тьму, чтобы дать людям свет. Превращаем тьму в свет. Такая наша профессия.
Приговоренный гитлеровцами к смертной казни артист-партизан пел, глядя сквозь решетку на безоблачное родное небо:
В соседних камерах слушали затаив дыхание. Голос певца звучал так вдохновенно, что даже немцы заслушались. Это была его последняя песня. И он знал, что никогда еще не поднимался в своем творчестве до такой вершины, до такого совершенства, когда красота голоса сочетается с волнением, страдание — с мечтой. Он словно забыл о смерти, но и не был артистом в эту минуту. Он пел последнюю песню, прощаясь с миром. Все было в этой песне: и тоска по жизни, и гордость непобежденного, и прощание с матерью.
Один начальник шахты рассказывал:
«А вы знаете, как премируют за плохую работу? Послушайте. Звонит мне однажды управляющий трестом: «Иван Митрофанович, горим с планом, выручай». Спрашиваю: «Как же я могу вас выручить?» — «Жимани сегодня». Что ж, просят помочь, надо. Жиманул я. По плану полагалось двадцать семь метров продвигания лав, а я дал сорок пять метров! А на четвертом участке Восточной лавы — тридцать один цикл в месяц! Результат налицо, шахта дала сверх плана пять тысяч четыреста пятьдесят тонн! Это, конечно, за счет штурма.
Звонит управляющий трестом: «Спасибо, Иван Митрофанович, выручил трест, мы это отметим». И отметили: премировали меня месячным окладом и золотыми часами с надписью: «За выполнение особого задания».
На другой месяц горькое похмелье: в Восточной лаве поломало крепь из-за того, что в дни штурма мы не могли вести планово-предупредительный ремонт. Завал разбирали пять смен, и лава задолжала за это время больше, чем дали в предыдущем месяце сверх плана всей шахтой.
Теперь я звоню управляющему, говорю: «Видите, что получается, а ведь предупреждал».
Управляющий успокаивает: «Да, понимаешь, плоховато дело, но ничего, выкручивайся помаленьку, ругать тебя пока не будем». А почему? Потому что в эти дни в тресте план был выполнен, кто-то постарался за меня. Управляющий позвонил на другую шахту и сказал: «Выручай, Иван Иванович, жимани». А если бы не жиманули где-то, управляющий разнес бы меня в щепы. Вот она, цена штурмовщины.
Когда я думаю о скромности, мне вспоминается старый шахтер Власенко и встреча с ним в памятный день, когда в нашей стране впервые праздновали День шахтера.
Помню, было многолюдно в шахтерской нарядной: первая смена собиралась на работу, ночная выезжала на‑гора́. Молодежь плясала под баян. Пришли поздравить шахтеров пионеры, домохозяйки в ярких платьях.
В минуту веселой сутолоки в нарядную вошел старик Власенко — рядовой и незаметный герой подземного труда, забойщик. На нем грязная шахтерская спецовка, лицо черно от угольной пыли. Он только что выехал из шахты, у него в руках еще горел аккумулятор. Старый горняк зашел сюда по какому-то неотложному делу, он даже не успел помыться в душевой. И хотя весь он был черный, лишь поблескивали белки глаз, его тотчас узнала внучка-школьница. Она ждала его и, легкая, словно бабочка, вылетела к нему из толпы.