— Соня, милая. Всё будет хорошо. Папа скоро придёт, и мы вместе отправимся домой. Я же обещала, что никогда не оставлю тебя одну… — мама нежно посмотрела на малышку.
— Как ты меня назвала?! — Дарья бросила на Маргариту испуганный взгляд, и в туже секунду на поляну обрушилась непроглядная метель. Ветер завыл, затрепетал, будто страшное, разбуженное чудовище. Дарья едва успела прикрыть глаза от бесконечного потока острых, болезненных снежинок. Метель свистела и кричала, грозилась сбить свою жертву с ног, а когда девочка попыталась рассмотреть маму, то не смогла, потому что видимость стала настолько плохой, что Дарья едва могла узнать силуэт собственных рук.
***
— Уходи, Маргарита. Богом тебя заклинаю, уходи — Миронов сжал плечи жены.
— Нет! Даже не проси меня! Она моё единственное дитя! Я не могу её бросить, не хочу оставлять её здесь, — Маргарита опустила руки, склонила голову к груди мужа. Из глаз её текли слёзы — печальные и солёные.
— Пойми, я не могу рисковать и тобой тоже. Уходи вместе с остальными, прошу! — Миронов не отступал; Маргарита вырвалась, ударила его кулачком в широкую грудь.
— Смерти моей хочешь?! Этот проклятый лес забрал у меня одну дочь, но ему было мало. Он забрал вторую! Что если он заберёт и тебя?! Я не переживу, слышишь?! Не переживу! Не оставляй меня одну… — плечи Маргариты тяжело вздрагивали. Она измучалась, казалось, посидела. Миронов, с болью в сердце, едва узнавал в ней ту, прекрасную, жизнерадостную и юную девушку, которую он полюбил и взял в жены. Перед ним стояла женщина — разбитая, уставшая и обременённая нескончаемым горем. Однако глаза её, пусть и наполненные глубокой печалью, всё ещё сияли лютым огнём упрямой веры. Она — не отступится. Никогда.
— Послушай, Игорь, родненький мой. Я ведь за тобой теперь всюду пойду. Мы — семья. Нам больше нельзя разлучаться. Я до сих пор корю себя за то, что не прислушалась к Дарье, когда она просила, ни осталась с ней на ночь, ни развеяла её печаль тёплом своего материнского сердца. Я виновата, Игорь. Виновата перед тобой.
— Хватит, хватит корить себя одну. Мы вдвоём повинны в пропаже нашей дочери. Нет… я виноват больше твоего. Разгордился, почувствовал себя хозяином здешних мест. Я не поверил предупреждениям односельчан, когда все в деревни пытались уберечь нас от той злополучной поездки. Тогда-то это проклятие пало на нашу семью. В тот день, не иначе… — Миронов сжал кулаки, сцепил зубы. В памяти его вдруг мелкнул образ: некто тёмный сидел в углу, под потолком. Однако, Игорь отмахнулся от слабого воспоминания...
— Я своими руками разрушил всё, что так любил и оберегал…
— Послушай, Игорь, — Маргарита подошла к Миронову, обняла его — крепко, надежно, как жена обнимает свою половинку. — Время позднее. На улице ночь. Люди боятся, и чем глубже мы пробираемся, тем им страшнее. Чёртова колыбель пугает их пуще самой смерти, и если мы хотим, чтобы они завтра вышли в лес на поиски, то должны вернуться в деревню. Все вместе воротимся домой.
— Ты права, Маргарита. Надо заготовить больше факелов, собрать провианта на группу поисковиков. Сейчас множество жён и детей переживают за своих отцов и мужей, что отправились вместе с нами… — Миронов обнял жену, посмотрел в даль, где в темноте блуждали огни факелов, сбивались в кучку, тревожились.
— Игорь Андреевич, — к супругам подошел их сосед, Толя Самойлов. — Давай воротимся, Игорь Андреевич. Чуть солнце начнёт вставать, тогда мы, как следует снарядившись, вернёмся в лес. Обещаю, Игорь Андреевич, мы все пойдём. Только люди боятся остаться здесь на ночь без провизии и защиты…
— Собирай людей, Толя, собирай. Возвращаемся домой, — сказал Миронов, крепко обнимая свою жену.
Глава 7. Буря печали
Страх. Отчаяние. Растерянность. Одиночество. Тоска. Всё это немыслимым круговоротом накрыло Дарью; снежная буря усиливалась. Она так безжалостно давила на девочку, что Дарья с трудом могла двигать ногами. К несчастью, в болезненных стонах метели девочка стала слышать искажённый плачь, а также голоса: — папы — мамы — бабушки Нины — Сони — всех тех, кого Дарья любила или успела полюбить совсем недавно. «Буря печали» — так бы Дарья назвала её.
Голоса меняли интонацию: голос отца был то добром, то очень раздраженным, гневным, а ещё он будто плакал, просил прощения у Дарьи и Маргариты; голос мамы был приятным, родным, но временами он звучал таким разбитым, одиноким и потерянным; где-то в сердце бури плакал младенец, и Дарье казалось, что она слышит, как плачет маленькая Соня или она сама.
Наконец-то не выдержав наплыва эмоций и липкой тяжести нахлынувших страхов, Дарья, обернувшись от бури, попыталась сбежать, скрыться в лесу, из которого она пришла. Девочка помнила, что, несомненно, ближайшие деревья находились от неё в метрах десяти, при том не более. Аккуратно, с дюжим усилием, она почти в слепую шла в обратном направление; голоса звучали всё ближе, всё более искаженные и истерзанные. Ветер больше не свистел, он выл, изрыгал знакомые ей слова, превращал их в жалобные стоны, и Дарье теперь казалось, что буря страдает и плачет. Она — несчастна, она — одинока.