– А мы можем отказаться? – вздохнула я.
Старушка мило улыбнулась.
– Нет, моё золотце!
Мы вышли в коридор, осторожно поднялись на несколько ступеней, древний камень скрипел под ногами. Пыль висела в луче фонаря, как завеса времени.
Вскоре Бабушка Дудо остановилась рядом с символом – стилизованного крыла, высеченного в камне. Он был покрыт толстым слоем грязи и паутины, но его очертания были четкими, почти зловещими.
Не раздумывая, старушка коснулась центра крыла.
Раздался сухой, скрежещущий щелчок. Ближайшая каменная ступень оборвалась. Из разверзшейся бездны рванул тяжелый, ледяной воздух, несущий запах давней сырости, гниющих веков и неоспоримого тлена.
Вейрон замер у края черного провала, луч его фонаря бессильно тонул в бездонной тьме. Он втянул носом воздух – тот самый тяжелый, пропитанный ужасом смрад – и содрогнулся. Лицо его было напряженным, брови сведены в одну сплошную линию сомнения.
– Бабушка Дудо... – начал он, – это... Это точно необходимо? Лезть в эту... вонючую бездну?
Бабушка Дудо посмотрела на него с неподдельным удивлением.
– Необходимо? Вейрончик, золотой, да это ж ключевой момент всего плана! Без этого – никуда! Я бы сама мигом спустилась! Честное бабушкино! Но, понимаешь... – она понизила голос до конспиративного шепота и сделала круглые, наивные глаза, – ...мне страшно немножко. А ты – молодой, сильный, бесстрашный! Тебе – раз плюнуть! – Она ободряюще хлопнула его по плечу, но в ее взгляде читалось: – Спускайся, внучек, а то весь гениальный замысел коту под хвост!
Вейрон уже направил луч фонаря в зияющий провал, готовясь к спуску, когда бабушка Дудо вдруг схватила его за рукав.
– Бери только женские.
Вейрон замер, ошеломленно глядя на нее.
– Жен... какие? Как я их отличу?! Бабушка, они ж... кости! Одни кости!
– Ну и что, что кости? – парировала она. – У каждой кости своя история! И форма! Мужские – здоровенные, как дровосеки. Тяжеленные, громоздкие. А женские – изящные, компактные. Чисто дамский фасон! Между прочим, там до сих пор лежит один из моих женихов.
Я тихо ойкнула.
– Он так меня любил, и я любила. – У старушки блеснула слеза. – Кочевряжилась как дура малолетняя. Он мне принес эльфийские туфельки – маленькие, аккуратненькие. Меня спас, а сам вот рухнул.
Я уставилась на Вейрона. Мне почему-то стало за него страшно.
– Может не надо, – вцепилась я ему в руку.
Вейрон удивленно вскинул брови.
Мне вдруг стало стыдно за свой порыв. Отпустила, потупила взор.
Вейрон исчез за краем провала. Остался только дрожащий луч его фонаря, медленно плывущий вниз по черным, блестящим от влаги камням. Он казался таким маленьким и уязвимым в этой бездонной темноте.
Мы с бабушкой стояли, не шелохнувшись, вцепившись в холодный край провала. Я слышала, как скрипит веревка, как его сапоги скребут по стене, и как мое собственное дыхание стало слишком громким.
Бабушка Дудо молчала, но ее рука легла мне на плечо – твердая и морщинистая.
Внизу луч замер, выхватив из мрака бледное пятно... ребро? череп?
Мое сердце екнуло.
– Тише, тише... – прошептала бабушка, будто боялась, что звук может спугнуть что-то в глубине или заставить Вейрона оступиться.
Вейрон, скрипя зубами от напряжения и вони, медленно водил лучом фонаря по груде костей у своих ног, методично тыча фонарем в пустые глазницы.
Он задерживал свет на каждом черепе, поворачивая его с видимой брезгливостью пальцами в перчатке.
– Ну, бабушка? – его голос глухо отражался от сырых стен. – Выбирайте скорее, а то я тут либо задохнусь, либо сойду с ума от этого... осмотра.
Бабушка Дудо прильнула к краю. Ее теневая голова маячила в свете фонаря.