– Плохая затея.
Я надула губки. Мне эта идея казалась прекрасной.
Рыба, запеченная в глине, оказалась невероятно вкусной – нежной, сочной, пропитанной дымком костра и каким-то диким, морским ароматом.
Я ела, сидя на своем валуне-троне, чувствуя тепло камня под собой и ветер прибоя на лице.
Вейрон сидел внизу, на песке, спиной ко мне, неподвижный, как темная скала на фоне вечернего моря. Но сама его поза излучала... ожидание? Настороженность? Мне стало не по себе от этого молчаливого наблюдения снизу вверх.
– Вейрон, осталось еще? – окликнула я, облизывая пальцы от жира. – Принеси, пожалуйста, сюда... – Я кивнула на большой кусок сочной мякоти, оставшийся на чистом пласте глины, служившем тарелкой.
– Слезай. Сама возьми.
Его отказ задел меня. После всего – полетов, чудес, спасения от голода – я почувствовала себя капризной принцессой, которой отказали в пустяке. Я надула губы.
– Ну и ладно! – огрызнулась я.
Сходила, вернулась.
Продолжила назло есть на валуне, демонстративно отвернувшись к морю, игнорируя его и его непонятное предчувствие.
И это случилось.
Не успела я съесть последний кусочек рыбы, как почувствовала неладное. Шум прибоя, до этого ровный и убаюкивающий, внезапно смолк на долю секунды – и тогда я увидела её.
Темная, огромная, как стена, волна поднялась из вечерней мглы, совершенно бесшумно и с чудовищной скоростью.
Она не разбивалась о берег, она накатила с огромной силой, обрушиваясь на сушу с яростью разбуженного титана. Вода, черная и ледяная, накрыла меня с головой, сбила с валуна, как щепку.
Мир перевернулся. Я захлебнулась соленой жгучей влагой, потеряла ориентацию, почувствовала, как волна бьют по бокам, рвет платье.
Страх, холодный и абсолютный, сковал все тело. Я металась в пенной мгле, понимая, что несусь на камни…
И если бы Вейрон не подхватил меня вовремя, неизвестно, что бы со мной произошло.
Сильные руки вцепились в меня, вырвали из ледяного хаотичного потока, который уже пронес меня в считанные секунды на добрый десяток метров вглубь берега.
Я могла разбиться о соседние острые камни, торчащие из песка как клыки, или утонуть, захлебнувшись в обратном течении.
Он поднял меня, как перышко, вынеся на безопасный, сухой участок песка далеко за линией прибоя.
Вейрон держал меня, мокрую, дрожащую, на руках. Я тряслась от холода – ледяная вода проникла до костей – и страха, который все еще сковывал горло и заставлял сердце бешено колотиться. Платье тяжелым, мокрым саваном облегало тело, песок и водоросли налипли на кожу. Я едва могла дышать, только всхлипывала и прижималась к его теплой, удивительно надежной груди, чувствуя, как мои зубы стучат.
Он поставил меня на ноги, но я тут же пошатнулась, ноги не держали. Его руки крепко поддерживали меня за плечи.
– Ты... ты промокла насквозь, – произнес он хрипло. – Замерзнешь. Нужно снять это.
Надеясь помешать, я прижала руки к груди.
– Вспомни, – сухо сказал он. – Я уже видел тебя раздетой.
А потом он принялся снимать с меня мокрое платье.
Его движения были быстрыми, практичными, без тени фривольности, но от этого не менее смущающими. Его пальцы ловко нашли застежки на спине.
Холодный воздух обжег мокрую кожу плеч, когда он стянул ткань вниз. Я стояла, опустив глаза, охваченная новой волной дрожи – уже не только от озноба, но и от острого стыда, беспомощности и странного, пугающего ощущения близости. Он сбросил мокрое тряпье на песок. Осталась только тонкая, тоже промокшая насквозь сорочка, почти прозрачная от воды, и я почувствовала, как жаром заливает лицо и шею.
– Мне холодно, – честно призналась я, с надеждой глядя на костер, который уже угасал из-за отсутствия хвороста.
– Я буду греть тебя сам. – Он расправил крылья, и накрыл меня их удивительным мягким полотнищем – похожее на шерстяной плащ. Укутав меня с головы до ног, потянул вниз на песок.
Мы легли, он быстро закрыл глаза, давая мне хоть тень уединения, и я, погружаясь в чужое, но спасительное тепло, смотрела на его широкую грудь, чувствуя, как слезы, наконец, прорываются наружу – смесь облегчения, страха, стыда и чего-то еще, невероятно сложного и тревожного.