– А ты… – прошипел он так тихо, что услышала только я. – Моя. Моя кукла. Моя игрушка. Колдовство или нет… неважно. Я разобью эти чары. Я выбью из тебя правду. Я верну тебе твое место. Или сломаю окончательно. Но ты никогда больше не убежишь. Никогда.
Он отпустил меня так резко, что я чуть не упала. Потом повернулся к толпе, поднял руку.
– Народ Рейвера! – Его голос снова стал громовым, полным ложной уверенности и театрального гнева. – Вы видели! Темные силы пытались одурачить нас! Использовать образ моей пропавшей жены! Но зло разоблачено! Ведьма понесет кару! Сообщник – заточение! А эта… – он не обернулся, лишь махнул рукой в мою сторону, – эта тварь будет допрошена! Мы узнаем правду! И восторжествует справедливость!
Толпа заревела. Не знаю, от страха, от кровожадности, от облегчения, что беда миновала их самих. Крики «Сжечь ведьму!», «Смерть предателям!», «Да здравствует Лорд Рейвер!» слились в один оглушительный, безумный рев.
Меня потащили прочь, к Башне. Мимо факелов, мимо искаженных лиц, мимо Делины, которая стояла у края помоста, и на ее губах играла тонкая, ядовитая улыбка победы. Ее глаза встретились с моими. В них было холодное удовлетворение и обещание продолжения жути.
Я оглянулась в последний раз. Бабку Дудо уже волокли к сложенным у стены Башни дровам. Ее маленькая фигурка казалась такой хрупкой на фоне этого костра ненависти.
Вейрона окружила толпа стражников.
А Рейвер вернулся на балкон и стоял на помосте, освещенный солнцем, как триумфатор, впитывая рев толпы. Его спина была прямая. Непроницаемая. Каменная.
Делина стояла чуть поодаль, ее тонкие губы растянуты в едва уловимой улыбке торжества. Змея, укусившая в самый нужный момент.
Надежда умерла. Не просуществовав и пяти минут. Ее растоптали голоса змей и ледяная ярость человека, для которого любовь всегда была лишь еще одной формой владения. А ужас, сгустившаяся над площадью, казалось, вобрал в себя все крики и шептал только одно: «Никогда. Ты никогда с ними не справишься». И самое страшное было то, что теперь я верила этому шепоту.
Я дернулась, пытаясь сбросить похотливую руку стражника со своей груди, и тут же получила удар по голове.
Я задохнулась от боли и отчаяния.
И тогда, в этом грохочущем аду страха, ненависти и предвкушения казни, внутри меня что-то перемкнуло. Последняя, отчаянная ясность загнанного зверя.
У меня не было меча, как у Вейрона. Не было магии бабки Дудо, настоящей или приписываемой ей. У меня было только прошлое. Только то, что лорд Рейвер когда-то считал своей собственностью. И это могло быть ключом.
Я дернулась изо всех сил. Неожиданно, резко. Стражник, державший левое плечо, на миг ослабил хватку.
– Остановитесь!
Мой крик не был воплем. Но он заставил замолкнуть даже ближайших орущих. Рейвер, уже повернувшийся к толпе спиной, замер. Делина нахмурилась. Палач у костра приостановил подбрасывание хвороста.
– Ты сказал, я – кукла? – заговорила я, глядя не на Делину, не на стражников, а прямо в каменную спину Рейвера. – Колдовская тварь? Морок? Тогда докажи это! Или позволь мне доказать тебе и всем им, кто я!
Он медленно обернулся. В его глазах – только лед и усталое раздражение. Как будто я была назойливой мухой.
– У тебя нет времени на игры, тварь, – прошипел он. – Твой час допроса придет.
– Боишься? – Слово повисло в воздухе. Опасное слово. Ядовитое. Оно коснулось его гордыни, его образа непоколебимого владыки.
Толпа замерла, затаив дыхание. Боится? Лорд Рейвер?
– Что ты несешь? – Его голос был опасен.
– Дай мне одну минуту! – Я вырвала правую руку из ослабевшей хватки стражника. Движение было резким, инстинктивным.
Мои пальцы нащупали под воротником грубого платья кожаный шнурок. Тот самый, который я носила все эти дни, как последнюю нить между прошлым и настоящим. Которое одновременно было проклятием и надеждой.
Я дернула. Шнурок порвался. В моей ладони оказалось ожерелье. Простое. Грубоватое. Из тусклого серебра, и россыпи крупного жемчуга не ювелирной работы. На нем висел небольшой медальон-капсула, а внутри… внутри лежал мой локон. Срезанный в день свадьбы. Мой подарок ему на пятилетие совместной жизни. Символ верности и любви. «Как знак того, что я его. До последнего моего вздоха».