И о чудо. Вейрон... отозвался. Его веко дрогнуло. Из глубины груди вырвался хрип.
Бабушка Дудо удовлетворенно хмыкнула.
– Вот видишь? Еще поживет. Пока мы его достанем или пока не надоест моя болтовня. А теперь, – она повернулась ко мне, – шевелись, милая! Найди травы! Ищи уцелевших! Кричи! Поднимай народ! Каждая секунда – капля его крови на песке! Замок не восстановится сам, а дракон не вылечит свою сломанную спину! Движение, девочка! Жизнь – это движение! Даже если это движение муравья против горы!
Я посмотрела на Вейрона, на бабушку Дудо, которая уже отыскивала взглядом место для первого рычага, ее маленькая, израненная фигура казалась нелепой и невероятно мощной на фоне гигантской глыбы и поверженного дракона.
– Ладно, – сказала я. – Кричать так кричать.
Я вдохнула полной грудью и закричала. Кричала так, как никогда не кричала. Звала, приказывала, умоляла.
Где-то в ответ послышался слабый стон. Потом еще один. Из-под груды балок выполз, пошатываясь, знакомый конюх, весь в крови. Потом показалась перемазанная сажей кухарка Агата, неся в охапке полуразбитый кувшин. Жизнь, упрямая, неистребимая жизнь, начала пробиваться сквозь щебень смерти.
А бабушка Дудо тем временем подошла к самому краю чудовищного камня, придавившего Вейрона, сняла с шеи грязный платок, и начала протирать кровавую рану у самого края плиты, там, где чешуя была разодрана до мяса. Одновременно жестко бормотала.
– Не дрыхни! Дыши глубже! Кровь не лей зря, она тебе еще пригодится, чтобы сжечь пару-тройку тех ублюдков, что это устроили!
И Вейрон... дышал. Его грудная клетка поднималась и опускалась чуть ритмичнее. Его огромный глаз, казалось, следил за этой маленькой, неистовой старухой, которая осмелилась стучать по его рогу и приказывать ему жить. В ее присутствии даже приближение смерти казалось... досадной помехой, которую можно и нужно отодвинуть подальше, хотя бы на время.
Гора камня все еще лежала перед нами. Но у ее подножия уже копошились люди. Росла куча оттаскиваемого щебня. Звучали хриплые голоса.
Глава 46. Горькая трава полынь
Первым делом надо обмыть раны. Я огляделась. Вода, слава всем Богам, недалеко. Но сколько ее потребуется? Огромное количество. Я задрала голову и попросила небо дать нам дождя. Но разве ж оно меня услышит?
Автоматически стала вспоминать заклинания выздоровления. Действовали они или нет, я не знала, но Вейрон еще жив и я продолжала бесконечно бормотать тайные слова и таскать воду в ведре из ручья.
Бабушка Дудо притащила тряпки, чьи-то рубахи, платья из грубого холста. Разделились, каждый взял свою сторону. Бабушка пошла на правую сторону Дракона, я заняла левую.
Я намочила рубаху в воде, отжала и начала осторожно, с самой страшной раны на левом боку. Кровь, грязь… Рубаха мгновенно пропитывалась, превратилась в тяжелую, липкую тряпку. Каждые пять минут я бегала к ручью, полоскала тряпку, меняла воду в ведре и снова возвращалась к своей титанической задаче. Вода в ручье была ледяной, пальцы коченели.
Так прошли первые несколько часов. Солнце клонилось к закату. Я очистила только часть раны на боку. Масштаб бедствия стал осознаваться в полной мере. Вейрон был не просто большим. Он был колоссальным. Его бок был как стена замка. Одна только пятка – толще моего туловища. Воды в ручье, тряпок и моих сил катастрофически не хватало.
Бабка Дудо вскоре рухнула на другой стороне Вейрона и в бессознательном сне бесконечно терла одно и то же место. Меня охватило отчаяние. Я понимала, что нам вдвоем не справиться. Тем более что часть промытых ран вновь начинала кровоточить.
Но отступать было некуда. Я вспомнила о зверобое, подорожнике, лопухах. Огляделась – и, о чудо, на солнечной полянке метрах в ста от ручья, как раз там, где я изначально пряталась во время схватки, золотились первые соцветия зверобоя.
Я нарвала целую охапку, размяла листья и цветы в кашицу прямо в ладонях и наложила на очищенную часть раны. Потом снова – бег к ручью, полоскание, отжим, возвращение. Работа превратилась в бесконечный, изматывающий цикл.