Я разговаривала с ним, бессвязно успокаивала не надеясь, что он меня слышит:
– Держись, великан… Вот, сейчас чище станет… Больно? Прости…
К ночи я очистила раны на боку почти полностью и начала на бедре. Мое платье превратилось в лохмотья. Я промыла раны отваром из зверобоя, мяты, ромашки, который сварила на небольшом костре, разведенном поодаль.
Вейрон не приходил в себя, лишь дыхание его стало чуть глубже.
Я съела последнюю краюху хлеба и горсть лесных орехов, сил почти не осталось. Спала урывками, подложив под голову корзину, просыпаясь от каждого шороха и от стонов Вейрона.
Второй день был продолжением кошмара.
Старушка Дуо разболелась и теперь лежала в лихорадке около костра в толпе таких же изможденных бедолаг. За ней ухаживали другие, я продолжила чистить раны Вейрона.
Мои руки ныли от постоянного холода и напряжения, спина горела. Вода в ручье казалась все такой же бесконечной, но моя выносливость – нет. Я выкопала ямку рядом с ручьем, чтобы набирать воду котелком, это экономило время.
Иногда кто-то приходил мне на помощь, а потом пропадал, отвлекшись на другие столь же важные дела. Бабка Дудо и другие больные и раненые также требовали внимания.
Прогресс восстановления был мучительно медленным. Гигантская поверхность тела Вейрона поглощала мои усилия, как бездонная пропасть. К вечеру второго дня я закончила с бедром и приступила к более мелким, но не менее опасным ранам на спине и плече. Отчаяние вернулось, усиленное голодом – еды почти не осталось – и дикой усталостью. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом и брызгами ручья.
– Я не смогу… – шептала я, но руки продолжали двигаться.
На третий день, когда первые лучи солнца только тронули верхушки деревьев, я сделала последний мазок влажной тряпкой по очищенной ране на холке Вейрона. Все. Все раны были очищены от грязи и запекшейся крови, промыты отваром зверобоя и залеплены кашицей истолчённых целебных трав. Казалось, я смыла тонны грязи. Мое тело ныло так, будто его переехало стадо диких коней. Но в груди разливалось странное тепло – тепло выполненного долга, пусть и безумного.
Я примостилась рядом, уткнулась носом в его теплую грудь.
Вейрон вздрогнул всем телом, издал глухой, хриплый рев и открыл глаза. Впервые. Глаза были огромными, темно-янтарными, мутными от боли и непонимания. Он попытался дернуться, но слабость была сильнее.
– Тише, великан, тише! – Я улыбнулась, измученная, но счастливая, надеясь, что к нему возвращаются силы.
Но Вселенная, казалось, решила проверить меня на прочность до конца. Уже к полудню стало ясно, что что-то не так. Дыхание Вейрона, снова участилось, стало поверхностным и хриплым. Я приложила ладонь к его боку – жар, исходивший от него, был уже не теплом здорового существа, а настоящим, лихорадочным пеклом. Он дрожал мелкой, частой дрожью, пробегавшей волнами по его огромному телу.
Началась лихорадка.
Надо было согревать. Срочно. Я бросилась собирать хворост. Развела три костра: один у его головы, другой у живота, третий у задних ног. Пламя жадно лизало воздух, дым стелился по земле. Но жар от костров казался ничтожным рядом с внутренним пожаром, бушевавшим в Вейроне. Он продолжал дрожать, его дыхание становилось все более прерывистым.
Тогда я вспомнила еще один совет Бабушки Дудо – про согревающие припарки из свежей травы.
Я яростно охапками рвала сочную, зеленую траву, которая пахла летом и жизнью. Вскоре на помощь появились мужики с косами. Нас собралось человек десять.
Мы таскала траву, задыхаясь, спотыкаясь, сдирая руки о стебли. Бросали траву прямо на него, вокруг него, наваливали целые стога. Хотя свежескошенная трава была прохладной и влажной, я все равно надеялась, что она создаст согревающий компресс.
Мы укрыли Вейрона, как могли, слоем травы в метр толщиной, оставив открытой только морду. Он походил на странный, дышащий холм. Я подбрасывала дрова в костры, надеясь, что тепло земли и гниения травы, усиленное огнем, прогонит его жар.