И тут небо запоздало меня услышало и отреагировало. Сначала редкие капли, потом чаще, а вскоре хлынул настоящий ливень. Холодный, пронизывающий, беспощадный. Он тушил наши костры, заливал больных.
Мы металась, пытаясь прикрыть костры кусками коры, но дождь был сильнее. Огонь отчаянно сопротивлялся, но один за другим костры начали гаснуть, оставляя лишь жалкие тлеющие угольки и столбы едкого дыма. Трава на Вейроне промокла насквозь, превратившись в холодное, тяжелое покрывало. Его дрожь усилилась, сквозь шум дождя я слышала его тихий безнадежный стон.
Это был конец. Финал моего безумия. Я стояла под ледяными струями, смотрела на этого гиганта, укрытого мокрой травой, окутанного дымом умирающих костров, и чувствовала, как последние капли сил покидают меня вместе с дождевой водой. Вина, отчаяние, леденящая усталость – все смешалось в комок, застрявший в горле.
Я не могла больше бегать, бороться, придумывать. Я опустилась на промокшую землю рядом с его огромной, дрожащей головой, спиной к его морде, не в силах смотреть в его мутные, страдальческие глаза.
Дождь хлестал по спине, слезы текли по щекам, горячие, несмотря на холод. Я обхватила колени руками, прижалась лбом к коленям. Тряслась не меньше Вейрона.
– Что же делать? – шептали губы, но ответа не было. Только шум дождя и ощущение полного, абсолютного поражения.
Я подвела его. Я потратила три дня не на спасение, а на продление агонии. Мысль была горькой, как полынь…
Глава 47. Паучий кокон
Не знаю, сколько я так просидела. Время потеряло смысл. Дождь не стихал. Мое тело онемело от холода и неподвижности. Я уже почти не чувствовала ног. И вдруг... что-то изменилось. Не в дожде, он все так же барабанил по листьям. В звуке за мной. В дыхании Вейрона.
Хрип стал... тише? Или... ровнее? Я замерла, боясь пошевельнуться, боясь, что это показалось. Прислушалась изо всех сил, сквозь шум воды.
Да! Дыхание больше не было таким отрывистым, таким мучительным. Оно выравнивалось, становилось глубже, медленнее. Я коснулась шеи. Она уже не обжигала. Или это мои замерзшие пальцы обманывали меня?
Лихорадка отступала.
Неужели получилось? Его исполинский организм нашел в себе силы переломить ход болезни? Не знаю. Но факт оставался фактом – кризис миновал. Вейрон не умирал. Он засыпал. Тяжелым, исцеляющим сном.
Усталость накрыла меня такой волной, что я прислонилась спиной к его огромному, дышащему боку, чувствуя под собой ритмичное движение могучей грудной клетки. Жар от него согревал мою промокшую спину. Это был жар жизни, а не болезни.
Я не знала, что будет завтра. Как он проснется? Сможет ли встать? Что мне делать дальше? Но это были завтрашние вопросы. Сейчас, в этот миг, под бесконечным дождем, прислонившись к спящему великану, чье дыхание стало ровным и сильным, я чувствовала только одно: тихое, немыслимое облегчение. Мы прошли через ад. И выжили. А значит, завтра будет новый день. И лес, и зверобой, и, возможно, даже благодарность в янтарных глазах. Я закрыла глаза, слушая двойную симфонию – дождя и дыхания Вейрона. И впервые за трое суток уснула глубоким, безмятежным сном.
Сознание вернулось ко мне с булькающим хрипом. Он вползал в уши, заставляя меня инстинктивно прислушаться.
Я не сразу открыла глаз, пыталась понять сколько я проспала. Часы? Дни? Ощущение времени расплылось, оставив лишь липкий осадок беспамятства.
Сначала я подумала, что ослепла. Густая, непроглядная тьма обволакивала меня плотнее одеяла. Это был тот зловещий полумрак, когда что-то огромное заслоняло солнце. Я лежала на боку, скованная странной зажатостью. Как будто меня спеленали в грубую, липкую ткань. Каждое движение требовало усилия, сопровождалось тихим шелестом и сопротивлением.
Память ударила обрывками картинок. Дождь, холод, крики, стоны, несчетное количество пауков, липкие, толстые нити, опутывающие нас с невероятной скоростью, как гигантская сеть.
Мы что в коконе?
А куда подевалась трава?
Я осторожно повернула голову, преодолевая сопротивление липких стен. И увидела Вейрона, вернее, угадала его в полумраке. Контур мощного плеча, изгиб шеи, едва различимый на фоне еще более темной стены кокона.
Его бока тяжело вздымались, и каждый вдох вырывал из его глотки леденящим душу хрипом. Главное он был жив.