Ждала-ждала и не дождалась.
Похоже паук был настоящим охотником – падалицей брезговал. Он вернулся в свой угол и продолжил плести новую паутину – иногда, правда, бросая на меня свирепые взгляды.
Я ждала, что он передумает, разговаривала с ним, поддразнивала, но стоило мне подняться на ноги, как он вновь направлялся ко мне.
Но я уже не боялась, я знала как с ним совладать.
Вскоре, паук и вовсе потерял ко мне интерес. Я сидела на полу прислонившись спиной к каменной сырой стене и тихо страдала.
Еще утром я наслаждалась свежестью нового дня, нежилась на шелковой перине, набитой луговыми травами и цветами, на балконе замка впитывала лучи солнца, пила чай из китайского фарфора. А к обеду будто случилось колдовское проклятие, и свет вокруг меня померк. Мир пошатнулся, а вместе с ним и моя собственная жизнь.
Господи, ну почему так? За что?
Я едва узнавала собственные руки, теперь иссохшие, с корявыми пальцами, покрытыми сетью синеватых вен. Сердце сжала такая боль, что я не выдержала и закричала, но даже мой голос стал слаб и неузнаваем. Тяжелым грузом легло отчаяние, но больше всего меня мучила рана на руке – небольшой, но глубокий порез теперь пульсировал и горел, словно туда вползал яд. Каждая новая волна боли изнуряла мое тело и дух. Я в отчаянии держалась за эту руку, чувствуя, как мои силы истекают вместе с капельками крови.
– Что ж за наказание такое? – тихо застонала я и, паук, словно словив приглашение, вновь тронулся ко мне.
За его телом колыхнулась паутина.
Она висела под самым сводом лестницы, как безупречное кружево, сотканное изысканным художником.
– Ну уж прости, творец, но мне надо, – проворковала я, осторожно снимая шедевр. Я, конечно, сто раз рисковала. Но паука видимо парализовало от моей наглости. Он замер в углу с отвисшей челюстью и вылупленными глазами.
Паутина была уловистая: в ней, конечно, нашлось несколько мушек. Я примирительно пыхнула на них, очищая паутину со всей кропотливостью. Удовлетворившись результатом и мысленно поблагодарив паука за его труд и щедрость, я приложила живую ткань к ране на руке – пусть природа лечит, она умеет.
Паук отмер, негодующе дрогнул лапами.
– Все понимаю. Была неправа, взяла без разрешения. Но, я буду тебе благодарна, если ты сплетёшь еще парочку.
Гневно пополз ко мне, я вновь растянулась на соломе. И уже проваливаясь в дрему, почувствовал его лапу у себя на щеке.
– Уй-ди… – сонно отмахнулась я, дальше не помню.
Пока я беспамятствовала, паук сплел новую паутину, но уже вокруг меня, довольно большую и роскошную с капельками росы на провисших шелковых волокнах. Проспи я дольше, и этот кокон оказалось бы моим саваном.
В этот раз я поступила мудрее. Одну часть паутины я скатала в шар и съела, второй вновь залепила рану. Я уже чувствовала, как это помогает. Рана перестала кровоточить и бить болью. Теперь она только зудела и ныла. Но это ничего, еще пара примочек, и рана затянется коростой.
Я понимала, как бы я не притворялась, паук был еще хитрее и опаснее меня. Решила подняться по винтовой лестнице. Она была крутая, неравномерная, заставляющая задуматься, стоит ли рисковать. Если внешняя сторона ступеней была широкой, то внутренняя стремилась к нулю.
– Ну, старушка, держись, – сказала я себе вслух, хватаясь за стену и прижимая к ней спиной.
Каждый шаг был борьбой. Где-то на десятой ступеньке я стала сомневаться, – стоит ли подъем таких мучений. В глазах паука, наблюдавшего за мной с потолка, читался явный скепсис.
– Что ты смотришь? Чего добился ты? – пробормотала я, прежде чем, переступила на другую ступень.
Каждый шаг отзывался эхом глубокого колодца, будто лестница ворчала на меня за настойчивость. Холодный камень стен посылал мне мрачные предупреждения, но я, конечно, их игнорировала, ведь что может быть романтичнее, чем пытаться казаться героической там, где даже пауки боятся жить?
Однако мой энтузиазм был буквально сбит с ног, когда один из камней лестницы взбунтовался, выскочив из своего укрытия и наградив мое бедное колено таким ударом, что я заподозрила, будто это вовсе не лестница, а заколдованный тролль. Хромая от боли и проклиная все на свете (но изящно, как приличествует леди), я все же добралась до середины этого окаянного подъема, и тут загрохотало и забило та-а-ак! словно рухнула сама башня.