Никто в здравом уме не верил, что две развалины смогут по ней нее взобраться.
– До встречи у подножия счастья, щенки! – хрипло бросила Бабка Дудо, плюнув в мутную воду. В ее голосе не было ни жалости, ни ободрения – лишь привычная, циничная констатация факта. Она повернулась к нам спиной, и ее фигура быстро растворилась в предрассветных сумерках, оставив нас наедине с невозможным.
Вейрон стоял, опираясь на посох, который дрожал в его костлявой руке. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Он посмотрел на меня. Глаза, некогда полные огня и дерзости, теперь были тусклыми озерами боли и усталости.
Он улыбнулся и протянул руку. Не для поддержки – рука его тоже дрожала. А для... связи. Чтобы проползти этот путь вместе.
Я вложила свою ладонь в его. Мы тронулись.
Первые ступени. Казалось, каждая требовала отдельного подвига. Ноги, забывшие гибкость, отказывались подниматься на нужную высоту. Мы не шли. Мы карабкались. Ползли на четвереньках, как ящерицы по раскаленному камню, цепляясь руками за выступы.
Ступени были капризными: одна – низкая, почти плоская, следующая – вровень с моим бедром, словно вытесанная для великана. Каждая неровность, каждый выступ становился врагом.
Время потеряло смысл. Солнце, пробившись сквозь туман, стало немилосердно палить. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью на лице.
Мир сузился до следующей ступени. До следующего мучительного усилия. До хватания за руку Вейрона, когда нога соскальзывала, и сердце замирало в предчувствии падения в бездну, что зияла справа, черная и холодная, как могила.
Середина пути. Галлюцинации начали плясать на краю зрения. В тени скал мерещились насмешливые лица. Слышались шепоты: «Сдайтесь... Умрите здесь... Зачем мучиться?» Грубый голос Бабки Дудо: «Щенки...»
Вейрон упал, с глухим стуком приземлялся на колени.
Его рука вырвалась из моей.
Я вновь быстро ее перехватила, потянула его вверх подняться.
Он поднял голову. Из разбитой губы текла кровь. Он впился пальцами в камень, встал. Мы снова поползли дальше.
Последние ступени. Казалось, сама скала сопротивлялась нам. Воздух стал густым, тяжелым, насыщенным влагой. Гул нарастал – сначала далекий рокот, потом всепоглощающий рев, сотрясающий кости.
Водопад Грез.
Мы уже чувствовали его дыхание. Но ступени стали еще коварнее, мокрые от брызг, скользкие. Силы покидали окончательно. Каждое движение было агонией. Мы не поднимались – мы выдавливали из своих дряхлых тел последние капли жизни.
И вдруг – не стало следующей ступени.
Мы выползли на плоскость чаши.
Лавина тут же обрушила на нас оглушительный, вселенский грохот падающей с небес воды. Воздух дрожал, наполненный миллиардами ледяных брызг. Перед нами низвергался Водопад Грез – ослепительно белая, пенистая ярость, падающая в изумрудную бездну чаши. Туман из водяной пыли окутывал все, создавая мираж, дрожащий радугами.
Мы рухнули на гладкий, отполированный водой камень у самого края бездны, у кромки бушующей стихии. Туда, куда падали первые струи, где вода была глубже, холоднее. Мы просто опустились на дно, как тонущие камни. Без сил. Без слов. Без мысли.
Холод обжег. Но это не было болью. Это было... очищением. Смыванием.
Мы сидели, погруженные по пояс, опираясь спинами друг на друга, лишь бы не упасть, не быть унесенными течением к краю падения.
Грохот воды заглушал все – мысли, стон, биение сердца. Он заполнял мир, становясь единственной реальностью.
Мы сидели. Минуты? Часы? Время снова перестало течь. Мы просто были. Два древних остова, отдавших последнее, чтобы умереть здесь, у подножия вечности. И в этой капитуляции, в этом полном истощении, началось... оно.
Боль в суставах... стихала, уходила, как вода в песок. Глухая тяжесть в мышцах растворялась.
Вдруг я смогла глубже вдохнуть. Воздух, напоенный влагой и озоном, больше не резал легкие, а наполнял их живительной силой. Я посмотрела на свои руки, лежащие на коленях в воде. Кожа становился... розовее? Здоровее?