Она еще дальше отошла от болтающих женщин.
Разговор явно был ей скучен. Все в ней говорило о праздном безделии и в то же время о желании находящегося под постоянным надзором ребенка ускользнуть. Ее движение к карете заставило Жиля покинуть свой наблюдательный пункт, она направилась было к комедиантам, но потом сразу же вернулась к карете. Через ее раскрытые двери были видны пышные бархатные подушки.
Вдруг она наклонилась и заглянула в карету.
Ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от коленей псевдодуэньи, которая никак этого не ожидала и не успела даже откинуться назад. На какое-то мгновение беглец и девочка очутились носом к носу, но… ничего не произошло.
– Терезия! – позвала Антуанетта. – О чем вы думаете? Как нехорошо! Ах, это любопытство!
Простите ее, ваша светлость, она еще ребенок.
– Как я вижу, восхитительный ребенок. Ну-ка, подойдите, покажите ваше личико, – сказала Каэтана.
Головка Терезии исчезла, оставив Жиля в полууверенности, что она его узнала. Но у него не было никакого беспокойства. Даже если она и верила, что он виновен в каком-то преступлении, Терезия не могла бы его выдать. Она была его другом.
Женщины любезно согласились поделить комнаты. Комедианты, получившие щедрое вознаграждение от герцогини, которая к тому же обещала присутствовать (с балкона) на их представлении, с легким сердцем согласились поселиться в сарае. Началось устройство в комнатах. «Донья Консепсион», которую герцогиня объявила больной, торопливо, скрываясь под своим капюшоном, прошла в соседнюю от герцогини комнату.
Первоначально она предназначалась горничной Антуанетты, и та сразу же ее освободила.
– Она больна, и ей будет лучше одной. При такой жаре нездоровые люди распространяют неприятные запахи. Утонченной женщине это ни к чему.
Жиль готов был обнять ее за такую едкую фразу. Мысль побыть одному хоть в платяном шкафу те несколько часов, которые отделяли его от ночного приключения, была очень привлекательной. Постоянное и тесное общение с женщиной, хоть и такой соблазнительной, как Каэтана, стало для него невыносимым.
С огромным наслаждением он разулся, закинул в угол это отвратительное одеяние, решив никогда больше его не надевать, завернулся в свой плащ, бросился на узкую кушетку с подозрительными простынями и заснул сном человека, которому ничего не остается лучшего.
Когда он проснулся, день уже шел к закату.
Кто-то тихо, но настойчиво стучал в дверь.
– Кто там? – спросил он, стараясь изменить свой охрипший ото сна голос.
– Это я, Терезия! Прошу вас, откройте. Мне нужно с вами поговорить.
Он отодвинул задвижку, и девочка в белом платье, скрытым под накинутым плащом, проскользнула в полуоткрытую дверь, без всяких предисловий бросилась к нему на шею и расцеловала в обе щеки.
– Терезия! Какая неосторожность! А если бы вас видели или слышали?
– Никакой опасности нет. Моя мать и герцогиня д'Альба, я должна была бы сказать – герцогиня д'Альба и моя мать, которую распирает от гордости, ужинают вместе в зале. А я сказала, что не хочу есть, что у меня болит голова. О Жиль!
Эта женщина, она ваша любовница?
– Что за вопрос? Ты же благовоспитанная девочка! Ты пришла сюда, чтобы спросить именно об этом?
– Конечно, нет. Но, во-первых, я уже не маленькая девочка, и потом, если она вас прячет, значит, она вас любит. Она красивая, хотя мне она не нравится. Все в ней говорит, что в мире есть только Бог, она и некоторые дополнения.
– Терезия! – упрекнул он ее. – Еще раз…
– Зачем я пришла? Помочь вам. Ах, мой друг, как же я была счастлива, когда узнала вас!
Люди говорили о вас ужасные вещи. А я даже не знала, живы ли вы.
Непосредственность ребенка освежающе подействовала на Жиля. Он смягчился.
– Как я понимаю, вы поверили этому?
Она смерила его негодующим и в то же время сострадательным взглядом, каким дети смотрят на взрослых, делающих глупости.
– Вы что, с ума сошли? Я знаю вас и умею разбираться в людях. Родители тоже, впрочем, не поверили этому. В нашей семье все вас любят.
Папа говорил, что это какая-то несусветно глупая история, что она связана с принцессой Астурийской. А что, правда, что женщины играют в вашей жизни большую роль?
Жиль рассмеялся.
– Они играют большую роль в жизни каждого мужчины, Терезия. Вы немного позже тоже, может быть, будете играть большую роль в жизни многих мужчин.
Она опустилась на край кушетки и испустила вздох, в котором содержался весь опыт мира.
– Ах, я это уже знаю.
– Правда?
– Правда! Вы вот не спрашиваете, почему вы обнаружили нас здесь, на пути во Францию, как будто загорелась вся Испания. Это же из-за меня.
– Да? Из-за вас?
– Из-за меня и из-за дяди Максимилиана. Он влюбился в меня и попросил у отца моей руки.
Был ужасный скандал.
Жиль ошеломленно смотрел на нее. Однако она говорила не шутя.
– Ваш дядя! Брат вашей матери!
– Да, дядя Галабер, конечно. Вы его знаете.
Он очень приятный.
Действительно, Жиль неоднократно видел у Кабаррусов «дядю Максимилиана». Он приехал из Байонны в самом начале года по семейным делам. О, конечно, ничего удивительного, что Терезия нашла его приятным. Это был мужчина тридцати лет, элегантный, тонкий, с живым взором, чувственным ртом, с мощным и в то же время гибким торсом, хорошо и со вкусом одетый в костюм отличного покроя. В дополнение к этому он был довольно умен и очень галантен. Словом, было чем вскружить голову многим женщинам и даже племяннице, выглядевшей старше своих лет.
– Так, значит, вы были не против этого неслыханного брака? Можно подумать, что в вас говорит какое-то сожаление.
В ответной улыбке девочки-подростка была удивительная смесь детского простодушия и чего-то бессознательно женского.
– Конечно! Я очень люблю дядю Максимилиана. Он умеет так красиво говорить…
– Но, черт побери, это же ваш дядя, брат вашей матери!
– Это мужчина. А мужчина есть мужчина.
Для меня существуют лишь две категории мужчин: соблазнительные и несоблазнительные. Вы очень соблазнительный мужчина, но дядя тоже.
А потом, мне надо, чтобы меня утешали. Вы же меня совсем покинули, вы не занимаетесь мной, у вас другое в голове, ваша герцогиня, например.
Я ее видела в тот день, когда меня короновали.
Если вы…
– Терезия, мы отвлеклись. Вернемся к родителям. Если я правильно понял, они это восприняли очень плохо.
– Больше чем плохо. Мама упала в обморок, а папа был таким, каким я его еще никогда не видела. Когда он все разгромил в своем кабинете, он решил, что мы немедленно уедем во Францию, мама, мои братья и я, потому что в Испании из нас сделают лишь настоящих дикарей. Он отсылает нас к одному из своих парижских корреспондентов. Это некий господин Буажлу, советник парламента. Он примет нас у себя на острове Святого Людовика, пока мы сможем найти себе подходящий дом. Вот и вся история.
– И ваш отец так спешил, что даже не нашел времени сделать себе паспорт для проезда через границу?
– Конечно, да, он сделал все паспорта. Папа никогда ничего не забывает. Но вы же знаете маму. У нее такая голова! Она забыла эти пропуска на туалетном столике. Мы завтра же уедем во Францию. Вот почему я говорю вам, что пришла вам помочь.
– Каким же образом?
– Я вас разбудила, вы крепко спали и не слышали, как подъехал всадник.
– Действительно, я спал и ничего не слышал.
– Это слуга моего отца. Он догонял нас с самого Мадрида и привез эти проклятые пропуска.
Завтра мы перевезем вас через границу с собой.
Сделаем то, чего не сможет сделать ваша прекрасная подруга, хоть она и герцогиня д'Альба.
– Просто так вот, возьмете и перевезете? И как же?
Терезия встала, подошла к двери, приложила к ней ухо.
– Сейчас все вам расскажем. Я думаю, что они уже здесь.
Прежде чем Жиль успел что-либо сделать, она приоткрыла дверь и впустила своих старших братьев, четырнадцатилетнего Франсуа и тринадцатилетнего Доминика. Они вошли в комнату на цыпочках, как настоящие конспираторы.