– А благодаря этому Калиостро что ты получила?
– Конец всех моих ужасов, возможность снова жить нормально, мое излечение! Знаешь ли ты, чем были для меня многие-многие ночи после Тресессона? Я больше не могла спать, я не хотела спать из-за страха вновь испытать этот отвратительный кошмар, всегда один и тот же, он появлялся без конца. Я не могла выносить темноту. Я болела, я бредила, я чуть было не сошла с ума. Тогда тетушка Фелисита, которая больше не знала, что со мной делать, призвала на помощь врача. Когда-то он излечил ее от болезненной тоски, и она с ним была в переписке. Она питала к этому человеку чувство почитания и дружбы. Он приехал, к тому же издалека, и в его руках я наконец почувствовала чувство умиротворения, выздоровления, даже радости. Это чудесный человек, это даже больше, чем просто человек.
– Ну, хорошо! Какое славословие! Скажем, это просто бог, и не будем больше о нем говорить.
– А я хочу, хочу о нем говорить, – воскликнула Жюдит с неожиданным гневом. – Почему я должна быть неблагодарной, безразличной к человеку, возвратившему мне разум?
Горькое чувство ревности медленно завладевало душой Жиля. Он так надеялся, что, когда вновь обретет свою любимую, он будет ей укрытием, защитником, доверенным другом, любовником, всем. А оказалось, что почти всем этим был для нее другой, к тому же он владел искусством излечения.
А еще она отвергала его как любовника. Что же ему оставалось?
И она также была раздражена тем, что он не смог скрыть жестоких слов. Видно, так уж устроена человеческая натура, что отвечает ударом на удар, раной за нанесенную рану.
– Говорят, что врачи многое значат в жизни людей. Тот несчастный, которого определили тебе в мужья и которого твои братья убили в день свадьбы, был тоже, кажется, врачом?
Он понял, что сделал ей больно, по тому, как исказились ее черты, и почувствовал раскаяние, но уже не мог сдержаться.
– Бедный Керноа! – прошептала она. – Он был добрым и ласковым. Он же нашел меня полумертвой, вылечил меня и ничего за это не просил. Я думаю, что он любил меня.
– А ты его любила?
– Я очень его любила. Он был так любезен, так предупредителен.
– Как я понял, это не он тебя взял в жены, а ты выбрала его в мужья. А что заставило тебя сделать это? Ты же обещала ждать меня три года.
– Ждать чего, ждать кого? Я была уверена, что ты никогда не вернешься. А потом, я очень боялась братьев. Это был страх. Ты слышишь, страх. Ты знаешь, что такое страх?
– Я-то знаю! Ах, Жюдит! Мы здесь глупо спорим, а ведь мы должны говорить друг другу слова любви. Что мы делаем в этом парке? Надо же вместе, рука об руку, уйти отсюда. Известно ли тебе, что я полагал, что ты взаперти в каком-нибудь монастыре. Мне стало известно, что ты письмом известила мадам о своем намерении покинуть службу и стать послушницей.
– Ты и это знаешь? Ты настоящий дьявол!
Кто мог тебе это рассказать?
– Я не имею права тебе об этом говорить, но я знаю. Почему ты ей это написала?
– Потому что мне посоветовали это сделать.
Граф полагал, что следует удалить меня как можно дальше от дома мадам… и мосье. Он говорил, что я не нахожусь там в достаточной безопасности. А монастырь был самым простым и нормальным объяснением.
– А я ведь мог бы поджечь все монастыри Франции и Наварры, чтобы отыскать тебя в то время, как ты здесь. Что это за замок?
Удивление смело всю ее разгневанность.
– Ты этого не знаешь? А как ты сюда пробрался?
– Меня напоили чем-то. Я был без сознания.
– А кто тебя привел?
– Какая-то неизвестная мне женщина. Я знаю только, что зовут ее Анна.
– Да? А какая она, эта Анна?
Обеспокоенный внезапно возникшей твердостью в голосе Жюдит, Жиль обрисовал довольно полный портрет своей тюремщицы, стараясь при этом не выделять особенно сладострастных черт.
– Понимаю.
Ледяной тон девушки не предвещал ничего утешительного. И внезапно она взорвалась, без крика, свистящим от гнева голосом, стегая его словно бичом:
– Каким же вы стали лгуном. Жиль Гоэло.
Вы заявляете, что принадлежите дому короля, что вы бываете при дворе и при этом вы не осмеливаетесь мне признаться, что вы знакомы с графиней де Бальби, всемогущей любовницей мосье.
Что вы не знаете также жилища принца крови?
Может быть, вам неизвестен также и Версаль?
– Но, как я полагаю, это не Версаль?
– Нет, это Гробу а! Только вот я едва знаю двор, никогда не была в Версале, а оказывается, я хорошо знаю Анну де Бальби, знаю, что она обманывает принца со всеми желанными ей мужчинами. Знаю также, что если она дает себе труд опоить какого-нибудь дурня и привезти его в пустующий замок, то уж вовсе не за тем, чтобы учить его вязать рукавички. Что же вы поделывали вдвоем?
– Да ничего, абсолютно ничего! – выдавил из себя Жиль перед этой юной фурией, глаза которой метали молнии. Она казалась готовой броситься на него с выпущенными когтями.
– Вы лжете! Осмельтесь еще и сказать, что вы не спали с ней! Осмельтесь еще и поклясться, ну, скажем, памятью вашего отца!
– Нет, я не буду клясться. Но Бог мой, – вскричал Жиль, которого уже начало охватывать чувство гнева. – Я же мужчина, а мужчина испытывает потребность в некоторых вещах, о которых юные созданья не имеют даже представления. Я бы никогда не тронул другую женщину, если бы ты…
– Я вам запрещаю обращаться ко мне на «ты»! Делайте это с вашими любовницами, – бросила она ему с совсем детским гневом.
– У меня нет любовницы. Эта женщина была для меня лишь сиюминутным приключением, не больше. К тому же, если бы я ее любил, так потребовалось бы ей давать мне снотворное, чтобы заставить меня следовать за ней? Верьте мне, Жюдит, я любил, люблю и буду любить только вас.
Но она его не слушала. Стоя в нескольких шагах от него, она кусала пальцы и, казалось, что-то искала в памяти.
– Жюдит!
Он подошел к ней.
– Вы же меня совсем не слушаете.
– Турнемин… Турнемин… – повторяла она себе, устремив глаза к небу. – Это мне что-то напоминает. Где же я слышала о Турнемине?
– У нас в Бретани? Это одно из древнейших имен, одно из…
Она смерила его холодным непроницаемым взглядом.
– Я знаю бретонскую геральдику, я изучала ее. Мне известно имя Турнеминов, их гербы, титулы, земли, девиз и их предания. Я знаю…
Она вдруг остановилась, как будто на нее нашло озарение. Затем ласково и вкрадчиво она спросила:
– А скажите-ка мне, друг мой, не вы ли компаньон Лафайета, не вам ли индейцы дали имя койкой-то птицы? Да, это так и есть. Тот самый Турнемин, который воскресил знаменитого Кречета. Так вы он и есть?
– Это я, но…
– И вы еще осмеливаетесь говорить со мной, обращаться ко мне на «ты». Если бы я не защищалась, так вы бы меня изнасиловали. Подлый обольститель! Юбочник! Возвращайтесь обратно к своим дикаркам, идите к своим девицам, к своим высокопоставленным шлюхам. Для меня вы умерли!
Она резко повернулась на каблуках и бегом устремилась между деревьями к едва заметному низкому строению.
Взбешенный и раздосадованный, поскольку он помнил, что Анна де Бальби пересказывала ему ходящие по салонам Парижа рассказы об индейской принцессе, Жиль устремился за ней, догнал ее, задержал, несмотря на все ее попытки высвободиться.
– Да прекратите же говорить разные глупости. Я не знаю, какие еще россказни вы могли услышать в этих проклятых парижских салонах, но догадываюсь. Здесь люди, кажется, ничего другого не делают, кроме того, что сплетничают направо и налево, особенно о том, чего сами не знают. Вы действительно хотите знать правду?
– Сомневаюсь, что вы ее скажете!
– Хорошо! Вы этого хотели. Это правда, что моей любовницей была супруга вождя ирокезов.
Она была удивительной красоты и в какой-то момент я поверил, что смогу ее полюбить, потому что я любил ее тело.
– Замолчите! Я вам приказываю замолчать!
– Слишком поздно! Где же ваше хваленое мужество? Вы хотели знать правду, и теперь вы ее услышите полностью. Эта женщина была моей любовницей, и не одна она, потому что я живой человек, сделанный из плоти и крови, потому что мужчина имеет потребность в женщине, чтобы быть в равновесии. Я был любовником других женщин и низкого рождения, и рожденных на самой вершине общества. Все они были прелестными, а некоторые были более чем красивыми.