«Сука, сука, сука, - злился Гриф на проклятую землю. - Фига тебе, а не Яву. Не получишь ты его. Подавишься, гадина. Стольких ты загубила, забрала на пустяках. Манишь, а потом давишь. Манишь и давишь». Он прошел мимо дома с мастерской, с подземной лабораторией и ходами, в недрах которых притаилась дымная тварь.
Мрачный, побитый временем и осадками дом гнил и разрушался. Сейчас он выглядел еще старее и удрученнее, чем в тот, первый раз, когда всем заправлял кэп. Левая створа входной двери отвалилась и, сырая, лежала перед входом, подобно коврику. Правая была нараспашку и держалась лишь на нижней петле.
Смутные воспоминания зябким ветерком коснулись сталкера, он забыл о доме, едва тот скрылся за кабиной. Гриф шагал через изрытое траншеями, с насыпями блиндажей, с пулеметными гнездами поле. Лоб его покрылся испариной, слипшиеся волосы свисали сосульками.
В ямах, низинах по дну окопов ворочался призрачный жидкий туман. Дряхлый изнемогающий лес тянулся слева унылой черной лентой. «Херушки тебе, а не Яву», - бормотал мысленно сталкер. Уставший, изможденный, он ощущал себя окислившейся, разбухшей и потекшей батареей. Чем-то наподобие того аккумулятора, который вдруг ни с того ни с сего после долгих лет издыхания на свалке выдал коматозные вольты. Отчего замерцала ржавая фара и захрипел клаксон.
«Не хочешь меня взамен, тогда никого не получишь. Обойдешься, тварь ненасытная. Все тебе мало, все никак не обожрешься. А вот выкуси-ка. Обломос, красотуля. Ты думаешь, у меня не получится? Опять тебе херушки. Уже два раза херушки. Я смогу. Все получится. Вот увидишь, и обольешься ты с горя кровавыми слезами. Вытру я об тебя ноги, а напоследок еще и плюну в твою рожу страшную. Вот увидишь… Не отдам я тебе Яву. Хоть убей, не отдам. Подавишься куском таким. Подавишься, задохнешься и сдохнешь, сука паршивая».
Он шагал через траншеи и рытвины в полуобморочном состоянии. Тот эмоциональный подъем, который задействовал резервы и придал силы на старте, источался, испарялся вместе с влагой через поры. Даже язык едва ворочался во рту, оглаживая драгоценный осколок.
Гриф уже не хотел курить, а думал о глотке чистой воды. Она плескалась в его глазах. Уши слышали журчание ручья, а кожа как будто ощущала его прохладу.
Несколько раз сталкер спотыкался, но каждый раз срабатывала автоматика, и изуродованная машина удерживала равновесие. Сталкер изредка взглядывал на обмякшее тело парня. От тряски он сполз и теперь скрюченный почти полностью лежал на полу. Ноги его согнулись до предела и пятками берца касались ягодиц. Колени развалились в стороны, правое привалилось к рычагу заднего хода. Левая рука с посеревшей кожей лежала на животе, правая сползла на пол, вывернулась ладонью вверх и притиснулась к поршню. С каждым шагом, когда поршень приподнимался, кисть подпрыгивала, соскальзывала и со стуком ударялась костяшками о металл.
«Плевать, - думал Гриф, не находя в себе силы делать что-либо большее, чем шагать и смотреть под «ноги», - ему теперь пофиг».
На неровностях машину качало и переваливало, сталкера кренило и бросало в ремнях так, что он перестал замечать ее хромоту. Скрежет усиливался, Гриф осознавал ненадежность своего ходока и был готов тащить Яву на себе. И чем ближе был бункер, тем сильнее крепла уверенность, что сможет его дотащить.
Гриф считал, что там, где все началось, там и должно закончиться. Он не знал, откуда у него такая уверенность, но она была в нем подобно вере монаха в Отца Небесного.
Наконец, робот ступил на плиту, где когда-то Гриф с Явой собирали гильзы с камешками, сделал шаг и остановился перед входом. За рамой дверного проема виднелся высвеченный тусклым солнцем квадрат бетонной площадки. Дальше шла темнота.
Гриф повернул кабину и не спеша пристальным взглядом протралил прилегающие окрестности, - как на кладбище, тихо и неподвижно.
Сталкер опустил кабину, открыл дверь. Алексей норовил вывалиться первым. Гриф придержал его. Дождался, пока дверь поднимется, опустил на бетонную мусорную плиту сначала парня, не особо церемонясь и аккуратничая (беречь мертвое тело не было смысла), затем выбрался сам. Перекинул Алексея через плечо. Он был нетяжелым, Гриф даже не гнулся под ним. С ношей подошел к дверному проему. Двери, запирающей бункер, не было ни на месте, ни поблизости. Лишь здоровенные петли, намертво приваренные к коробке, указывали на ее существование. Судя по толщине железной рамы, полотно имело в сечении сантиметров двадцать.
Придерживаясь стены, Гриф спустился по лестничному маршу. В бункере было прохладно, пахло все тем же гуталином, масляной краской, сырой побелкой. Сталкер свернул направо. Темный четырехметровый коридор в конце светился тусклым желтым квадратом. «Неужели она все еще горит?». Войдя в оружейную комнату, Гриф не очень удивился, когда увидел все ту же тумбочку, на ней - горящий торшер, рядом - телефонный аппарат. Только в этот раз трубка лежала на рычагах. Грифа так и подмывало снять ее и приложить к уху. Но он испугался. Испугался голоса, который в ней услышит. Он может оказаться голосом капитана, Федорыча, Танюшки, его собственным, а возможно, и Явы.