— Можно попросить? — говорит Стина-Мария.
— Конечно, что ты хочешь?
— Перед тем, как вы уедете… Я тоже поеду, да! Только хочу, чтобы вам ничего не мешало. Отдайте мне то, что вам не нужно, барышня. То, о чем не знаете, — добавляет Стина-Мария уже тише.
— Ты говоришь, как в сказке, — смеется барышня Кристианна. — Но так и быть, забирай.
Она протягивает Стине-Марии руку, та хватается за неё обеими своими. Барышня ойкает.
— Как будто холодно, — говорит она.
— Это вы долго на ветру стояли, пойдемте в дом.
Стина-Мария вспоминает умоляющий взгляд госпожи полковницы, она никогда раньше так не смотрела. Взгляд старой Ингер она вспоминать не хочет.
Падчерицу искали и не нашли. Горевали по ней в деревне. А мачехиной дочке тайна язык жжет, да и венок покоя не дает.
Не выдержала она и убежала ночью в лес. Нашла место потише — и надела венок.
Тут же встали перед ней альвы.
— Другой мы его дарили, — говорят. — Но раз ты в нем пришла, тебе теперь и отвечать.
— За что отвечать? — спрашивает мачехина дочка.
— А за то, чтобы лето хорошее было, — отвечают альвы. — Кто этим венком владеет — тот лету помогает. Так что принимайся за дело.
Дали ей связку ключей, каких она в жизни не видела: из травы, из воды, из лунного света.
— Этот — от кладовых, где ягоды созревают. Этот — ветра отмыкает, вот этот туманы выпускает на луга. Вот ключ от ворот, откуда солнце выезжает, тут тебе опаздывать нельзя. Нужны самые легкие ноги, чтобы утром вовремя добежать. А опоздаешь — беда будет.
Думала мачехина дочка, что будут ей радость и богатство, а оказалось — одни хлопоты. И отказаться нельзя. Бегает она целыми днями, некогда передохнуть.
И вот однажды проспала она утром. Кинулась к солнечным воротам, а оттуда уже жаром пышет: солнце гневается. Еле успела отскочить, когда оно мимо на красном коне проезжало.
Мачехина дочка сама рассердилась. И придумала: чем каждый день по чуть-чуть делать, лучше уж со всем сразу за один день управиться. Отворила своими ключами все двери, выпустила на волю, всё, что в кладовых лежало, и солнечные ворота открытыми оставила.
И дивится народ: на улице ветра гуляют, туманы посреди дня ползут, все ягоды в один день созрели. Остался красный конь без присмотра, вышел на волю, иссушил всю траву на лугах. За леса было принялся, да тут солнце спохватилось, поймало его, оседлало и погналось за мачехиной дочкой, чтобы наказать. Та испугалась, кинулась прочь.
Бежала она от солнца, бежала, смотрит — перед ней то самое лесное озеро, в которое она падчерицу столкнула. Сзади — огонь настигает, впереди — мертвая сестра в озеро манит. Заплакала мачехина дочка, поняла, что наделала, да поздно. Прыгнула в озеро, тут ей и конец пришел.
Больно, больно, как же больно! Стина-Мария мечется в кровати, сбрасывает простыню. Окна в комнате плотно занавешены темной тканью, но она всё равно стонет, умоляет убрать свет, запахи, звуки.
— Я здесь не помогу, — говорит Кривая Ингер. — Либо она справится с этой силой, либо та её сожрет. Похоже, сила берёт верх.
— Но ты же обещала! — госпожа полковница осунулась. Никто не посмел бы сказать это вслух, но, кажется, она уже не так высоко держит голову, как раньше.
— Обещала — что? У твоей дочери дара больше нет, ты же этого хотела.
— Да, но не так!
— А как⁈ — Ингер поднимает голову, и госпожа полковница отшатывается. — Забрать можно, но не всякий способен удержать. Барышня Кристианна была слажена под эту силу, она бы с ней легко управилась. А Стина-Мария ради вас ступила в огонь, но это не значит, что она оттуда выйдет. Просто потому, что делает доброе дело, ха! Мы ничего не решаем.
Они смотрят в окно, на выбеленную первым снегом лужайку. На цветущие розовые кусты и увешанные плодами яблони.
— Королева лета не угождает одним, обделяя других, — говорит Ингер. — Боюсь, девочка этого так и не поняла.