Мама заглянула к ней по пути из ванной:
– Тебе что-нибудь нужно?
– Спасибо, мам.
– Может, грелку с горячей водой?
– Я в порядке.
– Я поняла, но сегодня холодно. Я просто подумала, что для твоего животика после всего этого…
– Я в порядке. Спасибо, мам.
– Ладно, любовь моя. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, мама.
Ханна проверила смартфон, но от Нэйтана ничего не было. Потом она долго смотрела в потолок. Ее уже не в первый раз поражало, что ее родители, раньше казавшиеся ей ограниченными, в такой мере овладели искусством сопереживать. Ей нравилась газета, которую они читали («Дейли Миррор»), нравились передачи, которые они смотрели (мыльные оперы и передачи о природе). Они принадлежали к англиканской церкви. Горизонты их мышления всегда граничили с наивностью. Во всем в них чувствовался какой-то английский стереотип.
«И все же они так добры ко мне».
Они любили своих детей и не менее сильно любили друг друга. Как же это у них получалось? Возможно, они научились этому не сразу, со временем. Этакое медленное врастание в привычки друг друга за много-много дней, построенных из одних и тех же маленьких, простых поступков.
В воскресенье утром ее родители, как всегда, собирались в церковь. Ханна смотрела, как мать натягивает зимнее пальто, а затем суетится вокруг отца в тонкой куртке, заставляя его надеть дополнительный джемпер, а заодно и шарф.
– А ты не хочешь пойти с нами?
– Я пойду просто так, прогуляюсь. Зайду в магазин и, может быть, приготовлю обед.
Улочка, по которой она шла, завела ее в тупик. Ханна с интересом рассматривала облицовку домов, крошечные окошки, в одном из них виднелся английский флаг. Ее всегда поражало, как сильно менялись дома по мере того, как переходишь на другую сторону Фог-Лейн-парка. Вот ты уже в Дидсбери, где на улицах растет много деревьев, а дома просто огромны… не эти виновато сбившиеся в кучу маленькие полупустынные переулки словно из тридцатых годов.
Ханна нарезала пару кругов по местному парку, а затем зашла в магазин и купила курицу и немного овощей. Родители вернутся к полудню, и она явственно представила, как порозовеют их лица от аппетитного запаха жареного мяса.
Так все и было. Когда обед закончился, и они с мамой мыли посуду, Ханна повернулась к ней и спросила:
– Как ты молишься, мама?
– Что ты имеешь в виду? – не поняла та.
– Я имею в виду, что ты делаешь в церкви, когда молишься? А главное, как ты это делаешь?
Мама сняла перчатки и положила их на край раковины. Ополоснула миску, поставила ее обратно в шкафчик под раковиной, а потом повернулась к Ханне.
– Я не уверена, что смогу описать это, правда, – начала она. – Я закрываю глаза и слушаю. Вроде как… собираю себя. А потом, если молюсь за кого-то конкретно, я просто вспоминаю о них. Если молюсь за тебя, то и думаю о тебе. Иногда о такой, какая ты сейчас, иногда о такой, какой ты была в детстве.
Мама взяла ее за руку.
– А потом я прошу за тебя у Бога и молюсь, чтобы у тебя все получилось.
– Ты молилась сегодня за моего ребенка?
– Да, любовь моя. Я так и делала.
– Ты и раньше это делала? – спросила Ханна. – Как в этот раз?
Мама сделала шаг вперед и взяла лицо Ханны в ладони.
– Я всегда молюсь о твоем счастье, дорогая моя. Чтобы ты была счастлива.
Ханна не удержалась от слез.
– Ох, Ханна, – сказала мама. – Моя милая девочка.
Лондон
1997 год
На дворе заканчивалось лето 1997 года. Это было время, когда три подруги оканчивали школу. Тони Блэр тогда уже три месяца как был премьер-министром. В течение шестнадцати лет жизни Ханны у руля находились тори. Подруги с интересом наблюдали за выборами. Ханна не забыла, как они с Лиссой прямо перед экзаменами напились «Черного бархата» в Ирландском клубе в Чорлтоне до головокружения. Популярность тори тогда была такая, что даже ее отец голосовал за Тони Блэра.
Приглашение от Лиссы было написано немного небрежно, на открытке из Рима с изображением фонтана Треви.
«Я чувствую себя здесь настоящей Анитой Экберг. Здесь все так красиво, что по возвращении мне, несомненно, будет скучно и одиноко. Прошу тебя, приезжай поскорее в Лондон».