Ханна встретила приехавшую Лиссу на железнодорожной станции Юстон. На Лиссе были джинсы и потертая футболка, она загорела и ходила с распущенными волосами. Сама Ханна была готова провалиться под землю от досады. Она совсем недавно коротко подстриглась, и теперь ее рука в запоздалом сожалении гладила то место, где на шее отчетливо была видна линия роста волос.
– Вау! – отреагировала Лисса на ее стрижку. Помесь танкистки с Луизой Брукс.
Они дождались автобуса у вокзала Кингс-Кросс. Когда он неторопливо подъехал, Ханна поспешила вслед за Лиссой, влетевшей внутрь. Переднее сиденье оказалось свободно, и Лисса решила занять его, закинув ноги на перила. Автобус вез их через пустоши, начинавшиеся за вокзалом Кингс-Кросс. Лисса узнавала места и показывала Ханне на склады, куда она ходила на закрытые вечеринки. Там же находился и клуб, куда она некогда ходила почти каждые выходные. Тут же она рассказала Ханне о своем новом парне – Деклане, ирландце почти на десять лет старше ее. О том, как он свозил ее в Рим, пользуясь тем, что снимается там в очередном сериале. Они бродили среди декораций Чинечитты и жили в Трастевере. Она видела средневековые картины и религиозные святыни.
Ханна не сводила глаз с подруги, пока та говорила, и размышляла о том, что Лисса стала красивее, чем раньше. Ханна думала о том, как легко ей живется. О том, что нет смысла завидовать ей, потому что это ничего не изменит. За окном автобуса промышленные районы уступили место муниципальным поместьям, а затем домам, когда автобус начал подниматься на высокий холм. Они сошли напротив станции метро, и Лисса повела ее по улицам, где в стороне от дороги стояли высокие дома. Ханна слышала музыку и понимала, что кто-то репетирует, не закрыв окна. Эти улицы были особенно тихими, вот и было все слышно. Они остановились у дома с мальвами в палисаднике и потрепанной зеленой входной дверью.
– Твоя комната наверху. Если хочешь, закинь туда сумку, – сказала Лисса.
На лестнице был старый марокканский ковер. Почти на каждой ступеньке лежало что-то из одежды и оставалось лишь гадать, раздевались здесь спускаясь или поднимаясь. На стене у лестницы беспорядочно висели рамки – картины маслом, журнальные плакаты, старые открытки. А на самом верху висела картина, на которой Ханна узнала Лиссу, она поняла, что это был один из портретов, написанных ее матерью. Один из низ когда-то висел у Лиссы в общежитии. Ханна оставила сумку в дальней комнате – очень узкой с односпальной кроватью и окнами, выходящими в длинный сад с оранжереей внизу. Откуда-то сверху доносились звуки радио.
Она посидела на кровати, а потом зашла в ванную комнату, большую и грязную, выкрашенную в темный серо-зеленый цвет. На полу беспорядочно валялись журналы. Она раскрыла мятый «Нью-Йоркер». Ему было уже больше четырех лет.
Внизу гостиная соединялась с холлом, а одна из стен оказалась целиком занята книжными полками. Окно, заросшее диким виноградом с улицы, пропускало тусклый зеленоватый свет, делавший комнату похожей на подводный мир. На столах стояли наполовину забитые пепельницы. В книгах на полках, кажется, не было никакого порядка: Этвуд, Бальзак, Толстой, Элиот. Ханна сняла с полки одну из них: «Четыре квартета», цикл из четырех поэм Томаса Элиота. Все поля были исписаны – петляющими, паучьими каракулями. Позади Ханны послышались шаги, и она подпрыгнула от неожиданности.
У лестницы стояла женщина. Она была высокой, в длинном коричневом фартуке, испачканном краской, а ее длинные седеющие волосы были собраны на макушке двумя гребнями. Она показалась Ханне очень эффектной.
– Извините, – вырвалось у Ханны.
– За что извиняешься? – незнакомка смотрела на нее с каким-то хитрым любопытством. – Я Сара, – сказала она, протягивая руку.
Они прошли на большую грязную кухню, где Сара заявила Лиссе, что Ханна голодна и съеденного бутерброда ей явно мало. Когда еда на всех была готова, Ханна села за стол, наблюдая за Лиссой и Сарой. Они ели с жадностью. Соль находилась в ступке с пестиком, куда они периодически опускали пальцы. Они обильно поливали салат маслом, а потом собирали остатки хлебом. Была в этой их диковатости странная элегантность. Ханна подумала о своих родителях, своей матери в кардигане из «Маркс и Спенсер», о майонезе, который мама выдавливала на бледные салатные листья. Она с ностальгией думала об обходительности своих родителей, о непременных салфетках на столе, об их требовательности к манерам.
Когда с едой было покончено, они закурили. У Сары был такой же кожаный кисет, как и у Лиссы, и такая же темная табачная бумага. Сара и Лисса говорили о фильмах, которые они смотрели, и о спектаклях. Когда Лисса начала рассказывать об искусстве в Риме, Сара замолчала, склонив голову набок и внимательно ее слушала. От Ханны не укрылось соперничество между матерью и дочерью. Сара призналась Ханне, что до этой поездки Лисса искренне думала, что Беллини – это коктейль.