– Да, – сказала Лисса, протягивая руку, чтобы затушить сигарету в остатках оливкового масла. – Искусство и жизнь не исключают друг друга. Ты сама об этом говорила.
– Туши здесь, – сказала Сара, подавая ей пустой бокал.
Ханна почувствовала себя плющом, чьи побеги тянулись, цеплялись за этот дом, за этих женщин, за эту жизнь.
– Ты просто обязана остаться у нас еще на несколько дней, – решительно заявила Лисса, когда Ханна попыталась сказать, что ей пора. – Ты нравишься моей маме, и она считает, что ты положительно на меня влияешь. На следующей неделе у Сары открывается выставка. А скоро возвратится Деклан, познакомишься с ним тоже.
Ханна позвонила маме, голос которой на другом конце провода звучал совсем тихо и неуверенно.
– Ну, если ты думаешь, что тебе там понравится… А ты уверена, что они рады тебя видеть? Ты не будешь им мешать?
– У них дом огромный, мама. Я никого не буду стеснять.
– О, в таком случае, конечно. И поблагодари ее маму от меня, хорошо?
В ночь открытия выставки было очень жарко. На Ханне были тонкий жилет и широкие брюки. Она периодически все еще трогала недавно стриженный затылок. Галерея оказалась крошечной и располагалась на небольшой мощенной улочке в восточной части Лондона. Полотна Сары выставлялись в совершенно белой комнате. Гостей ждали вино и целая бочка с пивом. Толпа посетителей стояла на улице, смешиваясь с толпой из других галерей.
Ханна смотрела на людей и думала, что вот она, жизнь. Она чувствовала, как будто все это время упорно трудилась, выращивая себе в темноте и тишине новую кожу, и теперь она готова надеть ее, чтобы выйти на свет.
На какое-то время она потеряла Лиссу из виду, а когда толпа рассеялась, снова увидела ее на улице, разговаривающую с высоким молодым человеком во фланелевой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Лисса что-то рассказывала, бурно жестикулируя, а мужчина смеялся, наклоняясь к ней, чтобы лучше слышать. Ханна видела, как они обменялись зажженными сигаретами. «Так это, наверное, Деклан, парень Лиссы». Ханна почувствовала укол в груди. Странное разочарование грозило лопнуть шарик вечерней магии и впустить вместо себя внутрь что-то темное. Тут Лисса тоже увидела ее и махнула рукой. Ханна направилась к ним.
Высокий молодой человек повернулся к ней и протянул руку.
«Странно, он совершенно не похож на актера».
– Ханна, – представила ее Лисса. – Ханна, это Нэйт, то есть Нэйтан.
Лисса
Она не писала Нэйтану, он тоже ей не писал. Она часто вспоминала их поцелуй – когда была одна в постели ночью или рано утром. Ханна давно ей не звонила, но она верила, что Нэйтан ей ничего не рассказал. И все-таки где-то на задворках сознания попискивала тревога.
Лисса с головой ушла в Чехова. Подход Клары начинал работать, и актеры на глазах теряли английскую чопорность. Лисса и сама чувствовала плоть и кровь другой культуры. По мере того, как росло удовлетворение Клары, преображались и актеры. Теперь роли, их персонажи, обретали плоть. Они приходили на репетиции раньше и часто оставались без необходимости, получая удовольствие от сцен друг друга. Труппа уже начала прогонять пьесу от начала до конца, чувствуя ее ритм, места, где требовалась экспрессия, а где – замедление. Когда в сцене не чувствовалась жизнь, они вновь и вновь играли по Мейснеру, наблюдая друг за другом и повторяя то, что они видят, прежде чем снова вернуться в действие.
Майкл предложил спеть вместе, и эту идею с энтузиазмом подхватили остальные актеры. Они даже выучили русскую народную песню и исполняли ее утром перед началом репетиции. Майкл играл ее на гитаре, а остальные пели.
По мере того, как они приближались к премьере, Лисса чувствовала, как растет ее собственное мастерство. Ее тело теперь двигалось по-другому, в нем появилась какая-то праздность. Даже Джонни смягчился. С того дня, как он заставил ее плакать от злости, в их отношениях что-то изменилось. Лисса поняла, что с нетерпением ждет совместных сцен.
Вечером накануне генеральной репетиции у Лиссы зазвонил телефон – Ханна.
Лисса не торопилась брать трубку. Через мгновение раздался гудок автоответчика. Лисса поднесла трубку к уху.