– Ну эта полячка, режиссер.
– Ах да. Наверное, получит.
Она впилась взглядом в лицо Ханны.
– Нэйт не захотел приехать?
– Он задержался на работе и передавал тебе большой привет.
– Большой привет, вот как?
– Да, ты получила сообщение от Кейт? – спросила Ханна. – Она приглашала тебя в Кентербери?
– Я не могу. У меня спектакль. А ты поедешь?
– Думаю, да. Нам нужно выбраться из Лондона, мне и Нэйту. Совершить что-нибудь спонтанное для разнообразия.
Лисса рассмеялась.
– Спонтанность – не твоя сильная сторона, Ханна, – сказала она. – Если ты хочешь сделать что-то действительно спонтанное, то съезди куда-нибудь за пределы Англии. Например, в Берлин. Или слетай в Нью-Йорк, в Белиз.
Ханна бросила на нее быстрый обиженный взгляд.
– Ну что ж, – тихо ответила она, – может быть, я начну с Кентербери и посмотрю, как пойдет.
Лисса улыбнулась и почувствовала странную горечь во рту.
Приближался ее, Лиссы, день рождения. Ей исполнится тридцать семь, в пьесе она играла двадцатисемилетнюю. Об этом она никому не рассказала. С утра она зашла к Саре, которая, как обычно, вручила ей самодельную открытку. В этот раз она была без подарка.
– Я просто очень занята, – призналась Сара на кухне, слушая шквал дождя за окном. – Новая работа меня несколько утомляет. Я тебе рассказывала? Летом у меня выставка. Галерея на Корк-стрит предложила меня выставить.
– Можно посмотреть? – спросила Лисса. – Над чем ты работаешь?
– Я не уверена, что стоит, – Сара склонила голову набок, как бы размышляя, а потом добавила: – Нет… думаю, так рано не стоит.
Допив кофе, Лисса не спешила уходить, но мать решительно встала. Снаружи дождь прекратился, и яркий солнечный свет красиво освещал осенний сад.
– Не хочешь прогуляться? – спросила Лисса. – Все прояснилось. Мы могли бы подняться на Хит.
– Работа, – ответила Сара, направляясь к лестнице. – Ты можешь остаться, но мне нужно работать.
Лисса осталась. Она сидела, прислушиваясь к шагам матери, поднимающейся по лестнице.
На стене гостиной висел один из портретов работы Сары, это был портрет ее, Лиссы, в возрасте восьми или девяти лет. Лисса прекрасно помнила, как позировала за тем столом однажды летом. На чердаке было ужасно жарко, но Сара жалоб дочери не замечала. Лисса сидела в том старом цветастом кресле почти каждое субботнее утро. Она читала, закинув ноги на подлокотники кресла, а солнечный свет косо падал из окна. Сара готовила краски, ставила мольберт, а потом, когда все было готово, включала радио и начинала рисовать. Лисса чувствовала эту сосредоточенность, она физически ощущала, что все внимание ее матери наконец-то сосредоточено на ней. Свое чувство она могла описать словом «безопасность».
Однажды утром на тротуаре перед школьными воротами появилась другая картина – простые белые линии, очертания детей, нарисованные мелом. Все собрались вокруг, встревоженные, не понимающие, что это значит.
Придя домой, Лисса рассказала об этом матери, и Сара повернулась к ней с особенной улыбкой.
– Это я нарисовала. Вместе с Каро. Это все, что осталось от детей Хиросимы. Мы нарисовали их, чтобы люди хоть что-то поняли.
После этого Лисса больше никогда не позировала для матери.
Что бы подумала та восьмилетняя девочка, если бы посмотрела на нее сегодняшнюю? Ей было тридцать семь, и она все еще слонялась по коридорам материного дома.
Впереди у Лиссы был целый день, ничего особенного не предвиделось, а в шесть часов ее ждали в театре. Она направилась в Саусбэнк, в Британский институт кино, где открывали показ Бергмана. Купила билет на самый длинный фильм. Зайдя за кофе и куском торта, села у окна, ожидая открытия кинотеатра, всматриваясь в лица проходящих мимо людей. Возможно, он здесь появится. Мог же он побаловать себя фильмом после обеда? Возможно, так все и произойдет – она столкнется с ним в толпе, позволив случайности стать сюжетом их истории. Или ей стоит ему написать. Сказать, где она, и пригласить присоединиться.
Но он, конечно, не придет. Он занятой человек. Только такие, как она, могут сидеть в кинотеатре днем в будний день, наслаждаясь свободным временем. Она подумала, что забавно было праздновать день рождения в компании Бергмана. Но эту шутку ей было не с кем разделить.
Она первая вошла в зал, едва он открылся, вручила билет контролеру и села в темноте зрительного зала, ожидая начала фильма.