...У Лемешко, как это выяснилось позже, случилось вот что. Как только немцы перенесли огонь своей артиллерии вглубь обороны, солдаты выбрались из укрытий. Только санинструктор Хайкин остался в блиндаже возле телефона.
Взвилась ракета, ночь раздвинулась, стало ослепительно ярко, и солдаты увидели немцев, подползавших к окопам.
Сержант Фесенко кинулся к станковому пулемету, выкатил его на открытую площадку, перезарядил, но... выстрелов не последовало. В спешке, волнуясь, он неровно передернул ленту, и пулемет не сработал. Взлетела вторая ракета, третья. Немцы были уже близко, бросок - и они в траншее.
Фесенко схватил противотанковую гранату, и, пока Трофимов устранял задержку, он, заорав что есть силы: "Немцы-и-и!" - швырнул гранату за бруствер, схватил вторую...
Гранат под руками было достаточно, а тут, наконец, ударил перезаряженный пулемет.
Лемешко стоял в центре окопа, возле входа в блиндаж, пускал ракеты. Он увидел - фашисты ползли к окопам с трех стооон. Справа уже ухали гранаты, свирепо стучал "Максим". Рядом с Лемешко заработало еще два пулемета, но слева стрельбы не было слышно.
- Огонь, огонь! - кричал Лемешко. - По фашистам огонь!
Он бросился к левому флангу и - во-время: навстречу ему бежал Ползунков. Наткнувшись на командира, задыхаясь, Ползунков шептал: "Немцы, немцы, немцы..." Он с перепугу даже кричать не мог, охрип. Лемешко схватил его за плечи, встряхнул:
- Назад!
На бруствер, там, где лежал ручной пулемет, брошенный Ползунковым, вскарабкался немец с автоматом в руках, встал во весь рост, готовясь спрыгнуть в траншею. В руках у Лемешко была все та же ракетница. Недолго думая, он прицелился и выстрелил в лицо фашисту. Тот, опаленный, ослепленный ракетой, выронил автомат, схватился руками за голову и, дико завизжав, завалился навзничь. Лемешко подтолкнул Ползункова к пулемету, приказал:
- Огонь, мать твою так, огонь! - ив это время увидел сидящего на дне окопа ефрейтора Огольцова. Он сидел, привалившись спиною к стенке, уронив на грудь голову. Он был ранен. Лемешко выхватил пулемет у Ползункова, приказал:
- Скорей за санинструктором! - но сам стрелять не стал: рядом уже стреляли запыхавшиеся пулеметчики от Сомова.
Лемешко медленно пошел, перелезая через обвалы, вдоль траншеи, крепко сжимая ракетницу подрагивающими от волнения пальцами.
На него уже работал весь передний край. Скрещиваясь в центре, перед его окопами летели рои трассирующих пуль: это справа и слева прикрывали его огнем станковых пулеметов Огнев и Прянишников. Шатая землю, рвались снаряды и мины - били наши батареи.
Он подошел к сержанту Важенину, станковый пулемет которого стоял в центре траншеи, немного выдвинувшись вперед. Важенин только что кончил стрелять, вытер ладонью, вымазанной сырой землей, пот со лба. Петээровцы, сидя на дне окопа, переругиваясь, торопливо набивали ленты патронами. Рядом с Важениным стоял артиллерийский разведчик с наганом в руке.
- Как дела? - спросил Лемешко, приложив руку к кожуху пулемета и тут же отдернул ее: кожух был горяч, как поспевший самовар.
- Все в порядке, товарищ лейтенант, - ответил Важенин. (На него в этом бою пришелся основной удар врага.)
Он улыбнулся: - Станковый пулемет системы "Максим"
неприступен, пока есть в лентах патроны и жив хоть один пулеметчик. Он помолчал, еще раз вытер пот со лба. - А мы все живы и патронов хватит.
- Смените воду, - сказал Лемешко.
- Панкратов уже ушел за водой, товарищ лейтенант.
Лемешко молча пожал ему руку и пошел в блиндаж. По дороге встретил Макарова, который отбивал атаку немцев на правом фланге.
Как раз в это время Шубный, упорно, хотя и безуспешно вызывавший взвод Лемешко, закричал:
- Хайкин отвечает!
Я схватил трубку:
- Хайкин, черт бы тебя драл, почему не отзывался?
- Раненого перевязывал. Вот лейтенант вошел.
- Кто кричал "хальт"?
- Никто...
Тут взял трубку Лемешко.
- Ну, что, дружище, как у тебя дела?
- В порядке. Откатились.
...Сколько времени длился этот бой? Я посмотрел на ча сы. Было полчаса третьего, а артналет начался без четверти два. Сорок пять минут! А мне казалось - вечность.
XV
Наступал рассвет.
Когда я пришел к Лемешко, он стоял в накинутой на плечи шинели и вертел в руках фашистскую пилотку.
- Трофей, - усмехнувшись, сказал он и швырнул пилотку за бруствер, туда, где лежало несколько убитых фашистских солдат.
Сержант Фесенко уже лазил к ним, вывернул наизнанку все карманы, но никаких документов, если не считать порнографических открыток, обнаружить не удалось. А - жаль Документы кое-что могли бы рассказать. Даже солдатская книжка поведала бы, какая часть стоит перед нами.
- А где открытки?
- Порвали, - ответил Лемешко и сплюнул.
- Кто же все-таки кричал у вас "хальт"?
- Никто.
- Чепуха какая-то. Мне по телефону ясно послышалось, что крикнули "хальт!"
Лемешко задумчиво поднял воспаленные бессонницей, усталые глаза к небу, такому чистому, каким оно только и бывает по утрам, после ночного ливня, когда уйдут тучи, поправил на плечах шинель и сказал:
- Это, наверно, Ползунков кричал. Когда Огольцова ранило, я послал его за Хайкиным, а Ползунков выговаривает его фамилию Хальткин, он заорал в дверях... Как ты вызывал санинструктора? - обратился он к Ползункову, чистившему неподалеку от нас пулемет.
- Забыл, товарищ лейтенант, - виновато ответил тот, перестав заниматься с пулеметом. - Наверно, Хальткин.
Да, наверно, так оно и было.
- Что же ты подкачал в бою? - спросил я. - Немцы-то чуть в траншею из-за тебя не ворвались.
- Виноват, испугался я. Как ефрейтора ранило, я и испугался один... прямо на меня лезут...
- Не обстрелян еще, - снисходительно и в то же время ласково глядя на этого юнца, проговорил Лемешко. - Это же его первый бой был. Теперь он не подведет.
Подбежал сержант Фесенко.
- Там, товарищ капитан, под обрывом немец лежит, сдается нам, что он живой. Еще недавно его там не было, а теперь лежит.
Мы направились вслед за ним к правому краю траншеи.
Там стоял Важенин, высунув перископ, всматривался.
Метрах в двухстах от нас, на другом краю оврага, находился немецкий дзот. С нашей стороны спуск в овраг был пологий, с немецкой - крутой, почти отвесный. Весенняя вода подмыла землю, она осела, оползла, оборвалась у края. Там, под обрывом, ткнувшись лицом в песок, выбросив вперед руки, лежал немецкий солдат.
- Я все время смотрел в ту сторону - никого не было! - стал торопливо, с таинственным видом объяснять Фесенко, - а как только сходил воды попить, вернулся, гляжу - лежит. Приполз, стало быть, а дальше сил не хватило.
Взять "языка", даже раненного, было бы неплохо. Однако сейчас не стоило и думать об этом. Фашисты следили за нами и даже по перископу стреляли из пулемета.
- Не выпускайте его из вида, - сказал я. - Ночью мы его возьмем.
- Кто пойдет за ним? - спросил Лем&шко.
- Я разведчиков вызову.
XVI
Они должны были прийти засветло, чтобы сориентироваться. Так во всяком случае пообещал начальник штаба батальона. Пленного потребовали доставить прямо к Кучеря венко. Однако наступила ночь, а разведчиков все не было.
- Слушай, капитан, может, мы его сами утащим? - предложил Макаров.
У меня, признаться, тоже мелькнула такая идея, но кого послать? За немцем, конечно, должен пойти кто-то из третьего взвода. Предположим, это будет сержант Фесенко, человек опытный, смелый и ловкий. Но больше от Лемешко никого не возьмешь, у него и так народа в обрез. Я посмотрел на Ивана Пономаренко.
- Как, Иван, насчет того, чтобы немца притащить?
- Того, шо раненый?
- Да.
- Зараз. Кто ще пиидет?
- Фесенко.
- И Мамыркан, - подсказал он. - От мы его утрех зараз дотащим.
Я задумался над третьей кандидатурой. Мамырканов.