- Август славный парень, - говорил меж тем майор Гутман, с улыбкой глядя на немца. - Он сам перешел на нашу сторону еще полгода назад и оказался очень хорошим агитатором.
Мне показалось, что майор потому так расхваливает своего Августа, что боится, как бы я опять не отказал ему.
Но отказывать не было причины, к тому же майор сейчас еще больше понравился мне: стоило ему лишь забыть о своем высоком положении, как он стал славным человеком и с честью оправдывал свою фамилию.
- Пойдемте, - сказал я, чтобы сделать ему приятное, - пойдемте и выберем вашему Августу самое лучшее обмундирование, хоть фельдмаршальское.
Август начал торопливо примерять одну куртку за другой, но ему все хотелось выбрать получше, и он просил майора посмотреть, как они сидят на нем, и пробовал - прочно ли пришиты пуговицы.
Наконец, обмундирование было выбрано, и Август, очень довольный, ушел вслед за майором, неся на руке новенькую офицерскую шинель. Только сапоги на нем были прежние, с телефонным проводом и рыжие. Но тут уж я ничем не мог помочь ему: на складе обуви не было. Майор, прощаясь, крепко пожал мне руку и сказал:
- А старое забудем, ладно? Как будто бы ничего не было.
- Ладно, забудем, - согласился я.
XVIII
К вечеру стало известно, что стрелковым батальонам больше не удалось занять ни одного опорного пункта и что немцы активизировались и все время переходят в контратаки. К ночи батальоны не выдержали и стали с боями отходить на исходные позиции, оголили мои фланги, и Матвееве оказалось в окружении. Оставалась только небольшая дорожка, с боем удерживаемая взводом уставших за день уже знакомых мне разведчиков, случайно свернувших в Матвееве при отходе левого соседа и оставшихся со мной.
Ночь была звездная, со стороны болота потянуло сыростью, а мы оставили свои шинели и плащ-палаткн на прежней передовой, чтобы побольше захватить патронов, а потом сходить туда так и не удалось. Теперь стоило побыть в траншее минут десять, как начинал пробирать озноб.
Немцы лезли на нас со всех сторон. Минометы Ростовцева почти не прекращали огня. Над землей летели рои трассирующих пуль, и то тут, то там слышалось: "К бою! К бою!
А-а!", и начинали торопливо ухать гранаты, лихорадочно стучать "максимы" и тревожно взлетать осветительные ракеты. Только успевали отбиться у Лемешко, как немцы бросались на Прянишникова, а потом на Огнева, а потом снова на Лемешко и тут же - на Сомова. У нас появились раненые.
Во втором часу меня вызвал по рации командир батальона и запросил обстановку. Радиоволна была до предела забита голосами. На нее настроилась чуть не вся дивизия, и то один, то другой спрашивал, как у меня дела, и нам с комбатом не давали говорить. Кто-то очень настойчиво твердил:
- "Орел", "Орел", слушай меня, "Орел". Я "Меркурий", я "Меркурий", скажи, когда нужно будет огонька...
- Да иди ты... - вышел я из терпения. - Дай мне поговорить. Видишь, я занят.
- Напрасно, напрасно, "Орел", - тут же вмешался чей-то голос. Это был Кучерявенко. - "Меркурий" хороший друг, ты понял меня? Песенку знаешь, как девка на берег ходила да про тебя пела? Понял? Ответь "Меркурию".
"Выходила, песню заводила про степного сизого орла", - пронеслось у меня в голове. - "Катюши"! "Меркурий" - это тот молодой усталый майор!
- "Меркурий", - закричал я. - "Меркурий"!
- "Меркурий" слушает.
- Ошибка, ты мне будешь очень нужен.
- Жду на волне. Укажешь квадрат.
- "Орел", продержишься до солнышка? - спрашивает Кучерявенко.
- Продержится, - отвечает за меня комбат.
- Держись, "Орел", - как бы не слыша, что он сказал, говорит Кучерявенко. - Продержишься?
- Постараюсь.
Потом я разговаривал с Лемешко по телефону.
- Как дела?
- Вот уже двадцать минут, как тихо.
- Они только что отвязались от Сомова. Солдаты не хамерзли?
- Да нет, ничего, - засмеялся он. - Мы тепло оделись. Есть только хочется.
У нас после обеда крошки во рту не было.
- Придется подождать до утра. В тыл сейчас не пролезешь. Пусть солдаты по очереди греться ходят в блиндаж.
- Они и так не замерзли.
Примерно то же самое ответили мне и Сомов, и Огнев, и Прянишников. Удивительное дело - всем им было тепло, и только я один зяб, когда выходил в траншею.
"Наверно, заболеваю", - подумал я, склоняясь над картой, разостланной на столе, и курил папироску за папироской и никак не мог сосредоточиться, чтобы угадать, где и когда предпримут немцы свой решительный удар, чтобы попытаться вышвырнуть меня из Матвееве. Вот они прекратили наскакивать на нас мелкими группами. Передышка?
Перед чем-передышка? Где они сейчас накапливают силы? По какому взводу ударят, когда? Мне нужно было уга.
дать это во что бы то ни стало, чтобы не захватили врасплох. Я посмотрел на часы. Было около двух. За дверью вдруг кто-то начал неистово ругаться. Иван, сидевший возле печки, пошел посмотреть, что случилось. Но раньше, чем он успел подойти к двери, она распахнулась сама, и в блиндаж ввалился мой старик в пилотке, надетой поперек, словно у Наполеона. На спине у него был термос.
- О, командир! - закричал он, обрадовавшись, и стал снимать лямки термоса. - Насилу добрались. Стреляет, зараза, со всех сторон! Три раза совались, только на четвертый удалось прорваться. Спасибо, автоматчики выручили.
- Да ты ошалел совсем! - вскричал я. - Там же немцы кругом!
- А как же я роту мог некормленной оставить? - ответил он и закричал в дверь: - Гафуров, иди сюда, несчастный человек!
Вошел Гафуров, тоже с термосом.
- Во, хорош? - оглядев его, сказал старшина.
- Пуля попала, - прошептал Гафуров, потупясь.
Как только он вошел, по всем блиндаже сразу запахло водкой. Вслед за ним появился Киселков, потом ездовый Дементьев и писарь Кардончик. Все они были с термосами.
- Здравствуйте, товарищ капитан, - весело сказал Киселков и, взглянув на Гафурова, засмеялся.
- Здравия желаю! - встав по команде "смирно" и взяв под козырек, сказал Дементьев с очень строгим лицом.
У писаря Кардончика был вид ошеломленного человека.
Он, вероятно, был до того изумлен тем, как они прорвались сюда, что лишь галантно поклонился мне.
Они стали снимать друг с друга термосы, и только Гафуров продолжал стоять посреди блиндажа, глядя себе под ноги, и был похож на провинившегося школьника с ранцем ва спиной.
- Давай вызывай из взводов, пусть присылают за кашей, котелок на двоих, - распорядился старшина, обращаясь к Шубному. Потом он сел рядом со мной на пары и, поглядев на Гафурова, безнадежно махнул рукой:
- Глаза бы на тебя не глядели!
Но, очевидно, старшине как раз только и хотелось сейчас все время глядеть на повара. Он тут же сказал:
- Иди сюда!
Тот, покорно вздохнув, подошел. Видно, он давно уже на ждал для себя ничего хорошего.
- Повернись! - приказал старшина.
Гафуров повернулся.
- Гляди, командир, - старшина щелкнул ногтем по термосу.
В термосе были две дырки. Одна справа, другая слева.
- Вот входная, а вот выходная, - стал объяснять старшина. - Не уберег.
- Кашу? - спросил я.
- Водку! Я же, как ты велел, водку нес сюда. Сегодня же двенадцатое, юбилей батальона, а она вся на штаны ему вытекла.
И тут только я заметил, что шаровары у Гафурова совершенно мокрые и от них пахнет водкой.
- Я ж вам говорил, товарищ старшина, дайте я буду заведовать водкой, сказал Киселков, на голове которого уже была поварская шапочка, а в руках - половник.
- Иди, - не скрывая досады, сказал старшина Гафурову, - я за тебя кашу раздавать буду? К печке только не подходи, а то сгоришь вместе со штанами.
- Как вы пробрались ко мне? - спросил я, гордясь в душе мужеством этих неутомимых тружеников.
- Как! - сказал старик. - Где по-пластунски, где вприскочку. Кругом стрельба, ничего не поймешь. Спасибо, разведчики выручили. Хорошие ребята!
В самом деле, сегодня эти лентяи показали себя очень хорошими, смелыми ребятами. Всеобщий наступательный порыв увлек их, они весь день были в бою, взяли в плен четырех офицеров, а теперь прикрывали меня с тыла. Не напрасно ли я так резок и груб был с ними? Пришли Макаров с Веселковым. Узнав, что прибыла каша, обрадовались,