- Прошу ваши документы, - сказал я.
Он поморщился.
- Вам достаточно того, что я вам сказал.
Но я решил настоять на своем, хотя и верил ему.
- Нет, мне этого мало. Я вас не знаю.
Нетерпение в его глазах сменилось изумлением, и они как бы стали от этого еще больше и красивее. Мы некоторое время молча простояли друг против друга, выжидая. Потом майор, первый не выдержав этого неловкого молчания, както очень хорошо, человечно улыбнулся в смущении и показал мне свое удостоверение личности. Тогда я ответил:
- Не явился я, товарищ майор, потому, что командир дивизии не велит мне покидать передний край без особого распоряжения.
- Я вам давал такое распоряжение, - снисходительно сказал майор, оправившись от смущения и, должно быть, решив, что оно не подобает ему при незнакомом офицере.
- Этого недостаточно, - сказал я.
- Как?
- Такое распоряжение может быть дано только моим непосредственным начальником.
Он прошелся по блиндажу, потом круто остановился и, нахмурясь, сказал:
- Я, капитан, буду вынужден доложить о вашем бестактном поведении кому следует.
- Это ваше право, товарищ майор.
Он сел на нары, закурил и, ловко пустив в потолок несколько колец дыма, спросил, с любопытством рассматривая меня:
- Вы знаете, с кем разговариваете?
- Знаю.
Он остался доволен моим ответом и задал мне следующий вопрос:
- Кажется, здесь ближе всего к противнику?
- Кажется, так.
- Покажите, где я могу установить репродуктор. Ночью мы будем вести агитационную работу среди вражеских солдат.
Теперь было ясно, зачем он пришел сюда. Я с сожалением подумал, что наши с ним неласковые взаимоотношения сейчас еще больше осложнятся.
Ближе всех к противнику были окопы Лемешко и кусты между Сомовым и Огневым. Но там ставить репродуктор было нельзя. Я прекрасно знал, как ведут себя немцы в таких случаях. Когда передают музыку, они слушают внимательно. На переднем крае возникает удивительная тишина.
Не слышно ни выстрела. Но стоит диктору произнести:
- Ахтунг! Ахтунг! Дейчланд солдатен... - как у немцев поднимается оглушительная стрельба из пулеметов, орудий и минометов: они стремятся во что бы то ни стало заглушить этот голос. Пальбу они поднимают, конечно, не от хорошей жизни. Но палят все же не просто "в белый свет, как в копеечку", а именно по тому месту, где стоит репродуктор. Стало быть, если поставить его у Лемешко, там могут быть раненые, а может, и убитые; если поставить в кустах, где у меня теперь каждую ночь лежат в секрете солдаты с ручным пулеметом, - немцы покалечат их. А у меня и так людей становится все меньше и меньше: редкий день обходится без раненого, а неизвестно еще, сколько немцев майор сумеет сагитировать.
- Репродуктор ставить на моем участке я не дам, - сказал я, с тоской думая о том, как теперь будет развиваться наша беседа с майором.
- Как вы сказали? - ледяным голосом спросил он. - Я вас не расслышал. А вы знаете, какое значение имеет наша работа?
Я понял, что он прекрасно расслышал меня.
- Знаю и очень ценю ее. - Я старался быть очень вежливым. - Но ставить у себя репродуктор все-таки не дам.
Вот, если хотите, справа, между мною и соседом, есть болото, там у нас ни души, а немцы рядом. Ставьте туда репродуктор и агитируйте, сколько хотите.
Он с раздражением сказал:
- Я впервые встречаю такого офицера, который умышленно, да, умышленно, - подчеркнул он, - мешает проведению агитационно-разъяснительной работы среди вражеских солдат.
- Нет, товарищ майор, вы не так меня поняли. У нас просто разные задачи. Вот и все.
- Хорошо, - сказал он поднявшись. - Если вы сами не решаетесь выполнить мои указания, то вас заставят это сделать. Для вас же хуже будет.
Я проводил его до двери. Расстались мы столь же нелюбезно, как и беседовали.
Часа полтора спустя ко мне позвонил подполковник Фельдман и спросил:
- Что за конфликт возник у тебя с начальником агитмашины?
Я рассказал, и комбат, помолчав, санкционировал:
- Правильно.
Репродуктор установили на болоте, и ночью на нашем переднем крае запел Козловский:
Спи, моя радость, усни...
Пока он пел, а потом оркестр исполнял какой-то веселый танец, было тихо. Но как только заговорил диктор, ударили немецкие орудия, и на этом все благополучно окончилось, потому что кабель сразу же был перебит в трех местах.
Утром агитмашина уехала от нас.
Х
А меж тем в тылу становилось все теснее от прибывающих войск. Они подобрались даже к переднему краю. Рядом с Ростовцевым разместилось девять минометных батареи. В овраг стали приходить большие группы пехотных, артиллерийских и танковых офицеров на рекогносцировку, и мне даже надоело объяснять и показывать, где и что расположено у немцев. А однажды генерал Кучерявенко привел с собою высокого молодого майора с умным, усталым и задумчивым липом и представил мне:
- Командир дивизиона "Катюш", знакомься.
В тот же день пришли разведчики из соседнего стрелкового полка. Это были рослые парни, в хорошо подогнанных маскхалатах, все - с автоматами, а на поясах, кроме дисков с патронами и гранат, у них висели кинжалы. С ними был лейтенант, такой же молодой и щеголеватый. Они притащили целый мешок продуктов, чтобы пять дней наблюдать у меня за передним краем противника, а потом взять там "языка". "Язык" перед наступлением был очень всем необходим. Самым подходящим местом для прохода к немцам были кусты между взводами Сомова и Огнева. Туда я и направил разведчиков.
Дня через два ко мне зашел Огнев, и я спросил, как идут дела у разведчиков.
Огнев расплылся в своей благодушной улыбке:
- Загорают.
- Как загорают?
- Как на пляже. Снимают гимнастерки, штаны и с утра до вечера лежат в трусах на солнышке.
Оказывается, они построили в кустах, на поляне, шалаш и в самом деле с утра до вечера загорали.
- А ночью? -спросил я.
- А ночью спят. Я к ним два раза приходил - спят, как сурки какие-нибудь. Даже часового не ставят.
Это было уже слишком. Я послал Ивана за командиром разведчиков. Тот явился только через полчаса. Воротник его гимнастерки был расстегнут, пилотку он принес в руке.
- Здравствуй, капитан, - сказал мне этот легкомысленный мальчик и, садясь на нары, протянул руку. - Ну и жара!
Руки ему я не подал.
- Во-первых, не здравствуй, а здравствуйте. Во-вторых, я еще не приглашал вас садиться, а в-третьих, выйдите, приведите себя в порядок и явитесь к старшему офицеру, как положено по уставу являться.
Он удивленно посмотрел на меня, пожал плечами и, не сказав ни слова, вышел.
Минуту спустя он угрюмо, недружелюбно спросил из-за двери:
- Разрешите войти?
- Войдите.
- Командир взвода разведчиков прибыл по вашему вызову.
- Садитесь, товарищ лейтенант.
Он продолжал стоять.
- Садитесь и слушайте.
Он неохотно сел, вздохнув при этом.
- Я не вмешиваюсь в то, как вы наблюдаете за передним краем противника, меня также не интересует, какое решение примете вы в результате этих наблюдений. Это дело вашего начальника. Однако те распорядки, которые существуют в моем подразделении, вы обязаны выполнять беспрекословно. Немедленно ликвидируйте пляж, ночью выставляйте часового. Вы не в тылу, а на переднем крае.
Охранять вас я не буду. Иначе убирайтесь отсюда ко всем чертям.
- Есть прекратить пляж и выставлять часового, - сказал он поднявшись.
И, действительно, пляж был ликвидирован, а ночью возле шалаша лежал часовой. (Там были такие условия, что часовой мог только лежать: низко летели пули над землей.)
Однако дальше поляны, насколько мне известно, никто ия них все-таки никуда не ходил. Я стал ждать, чем же кончится эта их затея. Кончилась она очень прозаически: разв°лчики съели все свои продукты и убрались восвояси.
В штабе полка было доложено: пройти незамеченными невозможно, у противника очень прочная оборона. В этом была немалая доля правды: немцы сидели в своих окопах прочно.
Другая доля правды заключалась в том, что разведчики просто-напросто обленились и ничего не хотели делать.