Французы, не понимая смысла его слов, но видя, что он шутит, засмеялись. Я с замешательством стал переводить, но Бульба уже повернулся и пошел к выходу. Только тут он заметил бывшего с нами врача из русских военнопленных.
— Вы русский? — спросил он, нахмурившись.
— Да, товарищ старший лейтенант, с 42 года в плену. — Врач назвал себя и свой чин.
— Вот русскому уж не полагалось бы в плен, — покачал Бульба головой.
У врача появилось в лице робкое и умоляющее выражение:
— Товарищ старший лейтенант, мне именно об этом хотелось бы с вами поговорить.
— Хорошо, завтра поговорим, а сегодня не могу, некогда. А ты откуда? — повернулся Бульба к другому русскому.
Это не был один из русских пленных, которые шли с нами из лагеря. Не знаю, откуда он взялся. Я в первый раз его видел. Он был в черной кожаной куртке и таких же галифе. Невзрачный, с белым от страха, скуластым лицом, густо усыпанным веснушками. Он сбивчиво что-то стал объяснять извилисто шевелившимися губами.
— Врешь! Дезертировал! — тыча ему в грудь чугунным пальцем, грозно сказал Бульба и в сердцах вышел из сарая.
Уже темнело. Воспользовавшись отлучкой старшины, опять пришел, теперь совсем уже пьяный, солдат с красными без ресниц глазами. Несколько мгновений он стоял в дверях. За его опущенными веками чувствовалась работа тяжелой пьяной мысли.
— Старший лейтенант просит прислать сигарет, — заявил он неожиданно.
За день он всем надоел. Товарищи начали ворчать.
— Пусть дают, а то плохо будет! — Он открыл теперь глаза и с угрозой смотрел на лица французов полоумным взглядом. Ствол автомата за его плечами качнулся.
Я сказал товарищам:
— Конечно, он врет, никакой лейтенант его не присылал, но все-таки лучше дать ему сигарет.
Набрали целую пригоршню. Он смотрел с тупым недоумением. Я хотел дать ему еще.
— Нет, больше не надо, — сказал он и побрел куда-то через двор.
Наступила черная, беззвездная ночь, в двух шагах ничего не видно. Но даже в темноте люди продолжали убивать друг друга. Все время, то близко, то далеко гремели выстрелы. Несколько раз приходил с фонариком старшина проверить на месте ли немцы. Было непонятно, когда же он спит. Я дремал, но и сквозь сон продолжал чувствовать тяжелую усталость от жизни.
* * *На рассвете через двор проехал на неоседланной лошади красноглазый. Он казался теперь совсем другим человеком. Вместо пьяной опухшей рожи — осунувшееся, нахмуренное, умное и энергичное лицо. Даже не посмотрев в нашу сторону, словно ему было совестно за вчерашнее, он, злобно толкнув лошадь каблуком, проехал мимо.
Один только маленький чувашик продолжал вертеться около нашего сарая. Он спросил меня с деловитым видом:
— А где эта полька? Ее бы надо… — показал он своими маленькими детскими руками.
— Ах, та девочка? Да она, кажется, еще вчера ушла с какими-то поляками, — ответил я, сделав безразличное лицо.
Я испугался, когда он все-таки нашел ее в соседнем закуте.
— Иди, иди, старший лейтенант зовет, — тащил он ее за локоть.
— Вьем цо паньство хце зробить, — захныкала девочка, упираясь.
— Да иди дура, ничего тебе не будет, — вмешался подошедший старшина.
Но девочка отрицательно мотала головой. Тогда пришла высокая прямая женщина. «Верно, хозяйка хутора», — подумал я. У нее было разгоряченное веселое лицо, точно она только что угощала гостей и хлопотала у плиты. Она тоже принялась уговаривать девочку, и при этом не по-немецки а, к моему удивлению, на ломаном русском языке. И даже сидевший рядом с девочкой пожилой поляк сказал:
— Иди, не бойся. Русский офицер ничего тебе не сделает.
Девочка не могла больше противиться. Она встала и пошла. Но у нее было бледное личико.
Минут через десять она вернулась, неся перед собой тарелку с пряниками и яблоками. Она так быстро и оживленно стала что-то рассказывать старому поляку, что я не мог уловить ни одного слова. Я видел только, что она смеется, а старик слушает ее с улыбкой.
Теперь гораздо меньше стреляли, чем вчера. Чувствовалось, что напряжение боя свалило или передвинулось куда-то дальше.
— Польский обоз пришел, — сказал старшина, и я понял по его обрадованному голосу, что теперь никаких сомнений в победе уже не было.
Под горкой, на груженых телегах тряслись по проселку солдаты в конфедератках. Некоторые пожилые, с усищами, каких я еще не видывал.
— Очкастый, иди, старший лейтенант зовет, — пришел за мной чувашик.