— Пашка с мужем погибли, — разом выпалит она, как из пулемета, тысячу новостей, — дети кошке к хвосту проволоку привязали, кошка бросилась на столб, зацепилась за провод высокого напряжения, конец провода упал на веревку, а Пашка как раз там белье развешивала — ее тут же и прикончило. Муж выбежал, кинулся к ней — и его наповал. Детишки сидят на лестнице, ревут…
— Так ведь это все третьего дня было, в понедельник!
— Вот я и говорю: Пашкин-то брат из Москвы прилетел, детям обещал: не бойтесь, я что-нибудь для вас сделаю, одних не оставлю…
— Долг свой выполняет.
— Долг, долг! Не всякий такое скажет!
— Ты на деле скажи, на словах-то и корюшка крокодила слопает!
— А вчера ночью Сенька, пьяный, снес машиной бригадирский курятник, а потом удрал, бедняга, фары выключил, чтобы никто, значит, не погнался за ним. Да на повороте врезался в грузовик с мусором, так и разбился в лепешку вместе со своей машиной… Погибла Марта, растила, растила сына, ремеслу научила…
— Парень погиб, а не Марта!
— Петра похоронили, кровоизлияние у него было, отмучался, сердешный… Да и то сказать, после смерти жены уже и не жилец он был; бывало, захочет, горемыка, с утра помочиться, так до самого полдня должен ждать, пока невестка соизволит от своих дел оторваться — занята, дескать, очень. Она все говорила ему: старики твоего возраста не больше одного раза в день ходят по нужде, а ты, как маленький ребенок, каждую минуту просишься…
— Больше ничего не скажешь?!
Нет, куда лучше, когда внук возится в его постели, хоть и боль в позвоночнике после этого усиливается…
— Свадьба у Головановых: младший сын женится на Жмельковской красавице. Жмельковы-то, родители, сперва против были: как, мол, мы, гордость всей деревни, за такого сопляка выдадим!..
— Ну и дальше что?
— А то, что парень-то с девушкой свое дело справили, так что Жмельковым упрямиться вроде уж ни к чему стало: того гляди внучка-красавца дождутся — прибавления семейства.
— Еще что?
— Еще то, что икру — помнишь, Павлуша под новый год приносил? — наша «драмкружок» на помойку выкинула, протухла она у них… Нам-то и попробовать не дала: для ребенка, говорит, берегу, то, мол, да се, пятое-десятое… А я взяла да и высыпала все перед нашим двором: пусть соседи собственными глазами видят, как она для нас добра не жалеет…
— Хорошо, хватит!
— Справлялась у врача о тебе…
— Хватит, говорю! Чем болтать зря, скажи лучше, кого разливовцы нынче на соревнования выставляют?
— Все тех же: Карпа и Всеволода…
— Небось они у них уже целую неделю отдыхают… Была у председателя?
— Как наставлял ты меня, все так ему и выложила: Иван, дескать, просил, дай парню хоть три дня отдохнуть, чтоб не осрамиться нам, как в прошлом году; наверно, говорю, разливовцы своих больше недели тренируют, на отдыхе их держат.
— Ну, а он что?
— А он и отвечает: я, мол, очень уважаю Ивана, но выигрышу на лодочных состязаниях предпочитаю выполнение предмайского плана…
— Заячья душа у этого сукиного сына… «Предпочитаю выполнение предмайского плана…». Кто ж ему говорит: «план срывай, а состязание выигрывай»?! Выходит, дать одному человеку на три дня отгул, значит провалить план — стыдно же!.. Ведь стыдно, Петруша, а? — говорит Иван внуку, который крепко держит в руках пучок гусиных перьев.
— Стыдно!
— А что еще стыдно?
— Постель мочить!
— А еще?
— Занять последнее место, — отвечает Петруша и разбрасывает перья по комнате…
— Выйдем с тобой в море? — спрашивает Иван у внука.
— Выйдем, — говорит Петруша и кладет дедовы сапоги друг на друга, вроде ступенек…
У верхнего сапога выело кожу на голенище, Петруша в который раз обнаруживает здесь дырку, просовывает в нее палец и забывает вскарабкаться на лодку.
— А не стыдно в таких вот сапогах на люди показаться?
— Стыдно.
Иван думает о ходьбе и осторожно шевелит ногами под одеялом, при каждом движении они трещат в суставах… Иван думает о ходьбе… Самое трудное для него теперь — это ходьба. Он может сплести новые сети и починить старые, выстругать весла и закрепить грузила… Только ходить не может… Может говорить, может часами слушать вернувшегося с моря сына… С вечера и до рассвета неплохо чувствует себя Иван в постели, потому что с вечера до рассвета и другие лежат. Но остальное время он не в себе, он раздражен и зол. Нет, пока жив человек, он должен уметь передвигаться хоть настолько, чтобы выходить из комнаты во двор… Два-три года назад купил Иван эти самые сапоги, но и двух раз не довелось ему в них выйти. Первый раз надел он их, когда отправился в контору получать по страховке за сыновей… Нет, тогда еще я не покупал их, это потом было… Я их после купил, после, Петруша!..