Мне стало смешно. Семнадцати-восемнадцатилетний юнец, почти мальчик, за какую-то неделю перенял все повадки бывалого полевого сторожа…
Из кукурузника вылез еще один пожилой крестьянин.
— Как, Тедо, говоришь?.. С Тедо, брат, столько удержали, что и сидеть на лошади не захочешь. Даже если б он лошадь на собственную шею посадил, и то бы ему лучше жилось, — проговорил он, как песенку промурлыкал. Подобие улыбки играло на его лице.
При виде пожилого крестьянина наш маленький агроном как-то распрямился. Крестьянин подошел к нам, спокойно ткнул в бок стоящего возле нас сторожа с ружьем — тот отлетел к канавке. Энергией сжатой стальной пружины и спокойствием слона веяло от этого мужчины, от всей его фигуры, словно стянутых в один клубок мышц.
— Горяч, а?! — сказал он, показывая глазами на усевшегося на краю канавки сторожа. — Мой сын, восемнадцатый пошел ему…
Отойдя немного в сторону, я по отдельности разглядывал участников этой маленькой сцены.
Юный сторож, опустив голову, тер кулаками полные слез глаза. «Спросим у Царба, спросим у Миха, у женщин, что работают на свекле!» — время от времени выкрикивал он. Но головы так и не поднимал… А отец юноши с улыбкой рассказывал агроному случившуюся историю.
Эремо, крестьянин с соломенного цвета волосами, оказывается, привязал лошадь в стерне рядом с кукурузником. А сам ушел по каким-то делам. Лошадь отвязалась, забрела в кукурузник, кое-где поела и потоптала початки.
— Сосчитаем — и пусть с меня удержат, пусть удержат, будь она проклята. Люди, я ж не убегаю, будь она проклята… Из-за каких-то двадцати початков… будь она проклята… Три месяца в горах паслась эта волчья сыть, никто ведь здесь и в глаза ее не видел!.. Сосчитаем — и удержите с меня! — говорил расстроенный и пристыженный Эремо.
Агроном вместе с отцом юноши — Дата Меланашвили и Эремо вошли в кукурузник посмотреть на причиненный злосчастной лошадью ущерб.
Наш сторож все еще сидел с опущенной головой, только он уже не вытирал слез. Теперь, положив свою одностволку на колени, он палочкой очищал спусковой механизм от застрявших в нем кукурузных листьев…
Дикие голуби пролетели над нами. Как ветром сдуло с нашего сторожа всю его печаль. Отбросив палочку, он моментально вытащил из-за пазухи зеленые заржавленные патроны, щелкнул затвором и так громыхнул, будто все небо обрушил вниз. Один голубь упал где-то поблизости. За первым выстрелом последовал второй, за вторым — третий; юноша помчался по дороге догонять вспугнутую стаю голубей… Выстрелы гремели так часто, словно в руках у него была не старенькая одностволка с обмотанным проволокой ложем, а по меньшей мере какая-нибудь десятистволка, еще лоснящаяся от заводского масла.
— Считайте, считайте… За все отвечу, будь она проклята, я ж не выпускал ее ночью, тайком, как Тедо… Кол… веревка… будь она проклята… Христова цепь не удержала Амирана… Привыкла к воле в горах, что ж тут удивительного, если она кол вырвет или недоуздок сбросит, что?!
— «Тедо», «Тедо»! Что ты мне каждую минуту тычешь в нос этого дурака? Сказали же тебе: с него столько причитается, что будь здоров! — ответил Эремо отец сторожа.
Показались идущие снизу арбы. Спокойно покачивая головами, шли быки по подъему. Солнце садилось. А Эремо, Дата Меланашвили и агроном все еще бродили в кукурузнике.
— Вот еще один! — слышался голос агронома.
— Нет, это старый огрызок, вот где новый — двадцать один! — говорил Дата Меланашвили.
— И вот!
— И этот свежий, и еще тот, рядом… Двадцать пять, двадцать шесть, — раздавалось из кукурузника.
— Верно, братцы, верно! Я же не отказываюсь, вон там еще, вон… Тридцать четыре, тридцать пять, — помогал им считать Эремо…
Мне надоело стоять, и я присел на краю канавки. Все так же сверкала белизной заснеженная Брутсабдзела и целое войско гор за ее спиной. Коршунов уже не было в небе; наверное, они полетели к своим гнездам. Со свекольных полей ветерок доносил звуки песни и запах жарившейся на углях кукурузы. Девушки пели «Теброне»…
Арбы, одолев подъем, выехали к полям. Аробщики попрыгали с сидений, пошли впереди быков и остановили их возле убранной на силос кукурузы. Потом аробщики решили, видимо, отдохнуть перед остатком пути, закурили папиросы и направились к нам. Сели у канавки, свесили в нее ноги и принялись ожесточенно затягиваться… Вскоре вокруг меня поплыл такой чад, словно подожгли мокрый стог сена…
Агроном, Эремо и Дата наконец-то вышли из кукурузника. Агроном держал в руках карандаш и записную книжку.
— Сколько? — спросил я.
— Тридцать семь початков испорчено, — ответил мне рыжий парень и поставил в записной книжке эту цифру против фамилии Эремо.