— Плешь будет! — смеётся бабушка. И за руки Всеволода хватает.
— Не будет, — сердится Всеволод. — Я ещё маленький!
— А тихий час уже кончился? — говорю я.
— Не знаю. Они же днём отдыхать не умеют. Разве теперь подымешь?
Тут дверь открылась, и дядя Гена на крыльцо вышел. Щурится. На нём волосы дыбом стоят и одна нога босиком. А вторая в дедушкином ботинке.
— Доброе утро! — смеётся бабушка. — Уж автобус скоро!
— Ммм… — говорит дядя Гена.
Всеволод от бабушки вырвался, как заорёт:
— Папа! Папа!
Обрадовался. Будто он дядю Гену сто лет не видел и уж прямо никак тут увидеть не ожидал. На даче. Глупый ещё!
И Андрюша кричит:
— Папа! Папа!
— Папа! — кричит Серёжа. И на дяде Гене повис.
И даже мой большой брат Алёша тоже кричит:
— Папа! — и на крыльцо прыгнул.
Вдруг я слышу, как я кричу:
— Папа! Папа!
Ещё подумала: чего это я кричу? Папа мой на зимовке. Всё зимует, даже летом. У него такая работа, ничего не поделаешь. Я уж ею и забыла в лицо — какой папа? Говорю маме: «Я ведь папу даже в лицо забыла. Когда приедет, ты мне покажешь? А то ведь я не узнаю!» Мама говорит: «Покажу, не волнуйся. Он на дедушку похож». Мы все похожи на дедушку, у нас такая порода.
Думаю: чего ж я кричу? Но сама кричу.
Андрюша дядю Гену за ногу схватил и теперь мне кричит:
— Это мой папа, а не твой!
И Серёжа говорит:
— Мой, а не твой!
И Всеволод лезет на крыльцо, пыхтит:
— Мой папа! Мой!
Вдруг дядя Гена всех с себя скинул и говорит:
— «Мой, мой»! Заладили, попугаи. Почему только ваш?
Я тоже могу его «папа» звать. Пока. И всегда, если мне нравится. Дяде Гене это только приятно. Ему, в конце концов, всё равно, сколько нас: где четыре, там и пять.
И дядя Владик стоит в дверях.
— Меня тоже можно, — говорит. — Что я Саньке — чужой?
— Ишь ты, — сказала бабушка. — Разлетелись!
Подошла и встала рядом со мной.
Уже сердится:
— Развели разговор! Сколько их сразу, прямо не знаешь, кого и выбрать. А у человека свои родители есть. Вон мама завтра приедет. Может, сегодня…
— Она телеграмму прислала? — говорю я.
— И так знаю, без телеграммы, — сердится бабушка. — Ну, послезавтра. Через два дня. Вот-вот.
— А папа когда? — говорю я.
— Никуда не денется, — говорит бабушка. — Жив-здоров — и ладно.
Но так и не сказала когда. В прошлом году, когда я маленькая была, я часто спрашивала. Приставала к бабушке — когда, когда. Глупая была! Теперь не спрашиваю. Взрослые, если они не хотят, всё равно не скажут. Даже бабушка, я уже поняла.
Сейчас просто так спросила.
А дядя Гена вдруг как схватит меня! Посадил на плечи и вокруг дачи бежит. Держит за ноги. А я не боюсь, подпрыгиваю на нём. Он ещё быстрее бежит. Разыгрался! Просишь, просишь, чтоб покатал. Всё ему некогда. А тут я и не просила. Он сам!
Алёша, Андрюша, Серёжа и Всеволод сзади бегут, кричат:
— А меня! А меня!
— А я вас не хочу! — смеётся дядя Гена. — Я хочу Сашу!
И ещё быстрее бежит. Прямо мчится.
НАШЛА КОЗА НА КАМЕНЬ
Такое огромное было воскресенье! Но всё-таки кончилось.
Вся наша семья в город уехала. И уже ночь. Или вечер ещё? Но поздно. У дедушки свет за перегородкой горит. Опять дедушка ночью газеты читает.
Бабушка говорит: «Газета у тебя вместо соски». А дедушка смеётся: «Самое мужское дело — газеты читать». — «Самое мужское дело, — говорит бабушка, — сделать, чтоб в мире было прилично. А у вас кавардак. То на Западе, то на Востоке». Дедушка обижается: «Я две войны прошёл, сама знаешь». — «Знаю, — кивает бабушка. — И хватит бы уже этих войн». — «Я тоже думаю», — соглашается дедушка.
Он у нас всегда так. Спорит с бабушкой, спорит, а потом обязательно согласится. Потому что бабушка у нас, как правило, оказывается права. Дедушка уже за сорок три года к этому привык. Иногда кажется, что бабушка ошибается. А после посмотришь, всё прикинешь — нет, опять права. «У неё нюх на правду, как у собаки», — смеётся дедушка. Я тоже заметила, что у неё нюх. Говорит: «Я тебя пустила только по воде побродить, а ты снова купалась!» А волосы у меня сухие. И трусы. Я говорю: «Как ты догадалась?» — «Просто чувствую», — смеётся бабушка.
Нет, уже, наверное, ночь…
Черно так! Я прямо слышу, как у меня глаза в черноте блестят. Ничего своими глазами не вижу, но слышно здорово. Половица в углу пищит. Дом тяжёлый, она устала держать. Стекло дзинькнуло в кухне — это муха, наверно, ударилась головой. Но не разбила. Где ей! Ольха за окном прошумела и стихла. Это пролетел ветер. Теперь море гоняет. Слышно, как волны мотаются: в берег, в берег, в берег… Теперь обратно пошли — шур, шуррр… И опять ольха…
Сама не знаю, почему я проснулась.
Ардальон в ногах у меня свернулся. От него тяжесть такая пушистая. Но тяжёлая. Я с трудом ногами пошевелила, но Ардальон хоть бы что. Слышно, как он во сне дышит. У него кончик языка прижался между зубами и немножко торчит. Красный. Я сейчас, конечно, не вижу, просто Ардальон так всегда спит.
Какая эта ночь чёрная всё-таки! Сама себя, наверно, не видит. Но я же на своей кровати лежу, всё знаю на ощупь. Простыня мне на шею сбилась — на ощупь. Она всё равно не мешает. Стул рядом стоит — на ощупь. На стуле — мой сарафан, колготки.
Я перед сном колготки вывернула, повесила аккуратно. Раньше я просто так их бросала, как попало. А бабушка говорит: «Напрасно вещи швыряешь! Как человек к своим вещам относится, так и люди к нему самому будут относиться». Я говорю: «Подумаешь! Чего им ко мне относиться?» — «Ну, гляди, — улыбнулась бабушка. — Раз тебе всё равно, то конечно».
Я вечером снова всё побросала — трусы, платье, колготки. Бабушка и не смотрит. Она у нас сто раз повторять не любит. Поцеловала меня и на кухню ушла. Я уже лежу. Может быть, засыпаю. Что-то мне неудобно. Бабушка кричит: «Чего крутишься? Кусают тебя?» У нас кусать некому. Просто неудобно. Лежу, лежу…
Потом встала тихонько и все свои вещи аккуратно сложила — трусы, платье, колготки. Мне всё равно, конечно, но пусть лучше ко мне хорошо относятся. Не знаю кто. Вообще люди. И тогда сразу заснула — бултых в кровать и уже сплю.
С тех пор хочу что-нибудь бросить и почему-то уже не могу. Иногда забываю, конечно. А потом сразу вспомню. И уберу. Игрушки или другое. Бабушка смеётся: «Дед! Внучка-то у нас, гляди, порядочной стала. Вон у неё порядок какой!» — «Это уж просто не знаю — в кого», — удивляется дедушка. «Во всяком случае не в тебя», — смеётся бабушка. Дедушка у нас как раз беспорядочный. Всюду свои инструменты кидает. Я вчера села на плоскогубцы — он их в кресле забыл. И ещё смеётся: «Скажи спасибо, что не на гвоздь».
И что интересно — дедушка беспорядочный, а люди к нему всё равно хорошо относятся. «Откуда ты взяла? — смеётся бабушка. — Кто это к нему так уж относится?» — «А ученики?» — говорю я. «Ну, ученики — это верно, — смеётся бабушка. — Они же просто его недостаточно знают. Если бы они с ним сорок три года промучились, не знаю, что бы они сказали». Дедушка даже обиделся: «Просто свинство! Единственную внучку настраиваешь!» Я говорю: «Она шутит, пора уж привыкнуть».
Вдруг бабушка говорит: «Три года кругами ходил. Молчит, а ходит. Аж надоел! Мог бы сразу предложение сделать!» — «Боялся — вдруг откажешь», — объясняет дедушка. «Откажешь тебе!» — засмеялась бабушка. Дедушка сразу такой гордый стал. Грудь выпятил и вприскочку ходит по комнате. Говорит: «Да, дурак был! Целых три года потеряли!» — «Распетушился, — сказала бабушка. — Глядите на него! Я лично ничего не теряла. А ты — не знаю».
Дедушка её по плечу погладил. «У-у, — говорит, — репей. Всё равно люблю». Бабушка за рукав его уцепила и держится. Они у меня иногда как маленькие, честное слово! Потом бабушка говорит: «Ковбойку хоть бы сменил! Перед людьми стыд!» — «А люди меня и так уважают», — засмеялся дедушка.