Здесь образ Ринго Кида померк. Здесь в своем хлопающем на ветру долгополом черном пальто Толя фон Штейнбок вообразил себя городским юношей начала века, товарищем молодого Маяковского, поэтом-футуристом. «Я сразу смазал карту будней, Плеснувши краску из стакана! Я показал на блюде студня Косые скулы океана!» Кожа покрылась пупырышками восторга.
Увы, город кончался сразу за углом, а там начиналась мешанина бараков, заборов, вышек, и там, Толя вспомнил, за желтым забором в три роста находилась магаданская тюрьма «Дом Васькова», где сейчас сидела его мать и куда ему завтра нести передачу.
От тоски и предчувствия завтрашней процедуры заболел живот. Толя прислонился к перилам ярко освещенной витрины продмага. Красивая горка консервов, сало «лярд», последняя улыбка ленд-лиза. За стеклом колготела толпа.
А вот если бы он сейчас зашел в этот магазин в своей куртке с двумя рядами железных пуговиц, с патронташем на бедрах, с предупреждающей – осторожно, не суйтесь, ребята! – улыбкой на лице, он – Ринго? Там все бы просто остолбенели, все эти офицеры и офицерши, нелепые и кургузые. А если бы он подошел к воротам «Дома Васькова», где мы, родственники, ждем очереди на передачу и заглядываем в лицо каждому вертухаю? Он ждать бы не стал! Он заложил бы под ворота пакет динамита, а потом ворвался бы внутрь и освободил бы всех заключенных! Честное слово, Ринго Кид один справился бы со всей охраной магаданского узилища, с этими кривоногими «ваньками», неуклюжими, глупыми, с замерзшими соплями под носом. С удовольствием воображаю встречу Ринго Кида с капитаном МГБ Чепцовым! Да что там говорить, десяток-другой «ринго кидов» к чертовой матери распотрошили бы всю жандармерию Магадана, всю «вохру», весь «усвитл», все «олпы», «буры», «урчи» и освободили бы всех!
Вихревые картины воображения были прерваны ласковым женским голосом:
– Боков Анатолий? Здравствуйте! Толя вздрогнул и увидел перед собой освещенную витриной молодую красивую офицершу.
Она была в куньей шубе и оренбургском платке. Круглое ее лицо с живым румянцем и веселыми глазами было бы совсем красиво, если бы не подбородок, почти уже оформив-шийся для провинциального величия. Толя впервые встретил на улице эту молодую начальственную даму, которая преподавала в их школе французский язык. Узнав, совсем смешался, потому что не помнил ее отчества, так как занимался в английской группе.
– Полина Игнатьевна, – весело и дружелюбно подсказала дама и вдруг взяла мальчика под руку. – Проводите меня немного, молодой человек.
Они пошли по мосткам, и она опиралась на его руку. Фон Штейнбок впервые вел под руку даму!
– Как хорошо, что я вас встретила, Толя. Я как раз собиралась послать за вами. Ведь я секретарь школьного парткома.
Она все время поворачивала к Толе свое лицо и очень внимательно смотрела, как бы изучала.
– Бедный мальчик, – вдруг сказала она таким хорошим голосом, что Толя чуть-чуть постыдно не заплакал. – Вы общественник, волейболист, – сказала она уже более официально, но все равно очень сердечно.
– Баскетболист, – поправил Толя.
– Вы не лишены способностей, я навела справки. В классе у вас есть определенный авторитет. Вы приняты в комсомол. «Знала бы она про значок!»
– Толя, почему вы прекратили посещать школу? Я читала ваши сочинения, искренние, патриотические. Вы советский юноша, Толя! В нашей стране есть принцип – «сын за отца не ответчик».
Произнося эти фразы, дама как-то странно жестикулировала, рисуя то одной рукой, то двумя или овалы, или квадраты с закругленными углами.
– А разве яблоко от яблони далеко падает? – спросил Толя. – Мне еще в третьем классе учительница напомнила про яблоки.
– Ах, Толя! – пылко воскликнула дама. – Это был плохой педагог! Она плохо изучила труды товарища Сталина!
Путь их был недолог, и вскоре они остановились возле нормального городского пятиэтажного дома. В окнах было уютно и празднично, а из какой-то форточки долетала милая писклявая песенка Зои Рождественской:
– Не надо ожесточаться и замыкаться от коллектива. – Дама крепко пожала Толину руку. Шуба ее чуть приоткрылась, и оттуда, из глубины пахнуло крепчайшими сладкими духами, большой теплой грудью.
Фон Штейнбок слегка вздрогнул от неожиданного острого желания. Это не прошло незамеченным. Дама еле заметно усмехнулась.