– А вы владеете мастерством реалистического портрета, товарищ Хвастищев?
– Простите, с кем имею честь и по какому поводу имею удовольствие? – спросил Хвастищев, совсем уже придя в себя и говоря с должным спокойствием и слегка прикрытой иронией, словом, как полагается «левому» артисту.
В это время хлопнула дверца на антресолях, и Кларка запищала, как всегда, кстати:
– Радик, к тебе какой-то бес на «Чайке» приехал!
На лестницу выскочили, потирая заспанные мордашки, обе неудавшиеся монахини, Кларка и Тамарка, разумеется, обе без штанов – одна в колготках, другая в кружевных подлых трусиках.
– Это… это… это как же понять? – У гостя отвалилась челюсть.
Хвастищев смутился.
– Это мои ученицы. Племянницы и ученицы. Комсомолки Тамара и Клара.
Обе блядищи, ничуть не растерявшись, спустились и присели перед гостем в глубоком реверансе. Тут же из-за непристойных выступов мраморного чудовища выскочил и провернулся волчком стройный, ладный, огнеглазый Игореша Серебро, с бутылкой в одной руке и копченым окунем в другой.
– Представьте и меня, маэстро!
– А это мой подмастерье по глине, – кашлянул Хвастищев. – Передан органами милиции для перевоспитания. Игорек, стул для гостя! Клара, кофе! Тамара, улыбку! «Веер»? Нет, ни в коем случае, запрещаю! Глубокоуважаемый товарищ, мы вас слушаем!
Гость крепко и прямо уселся на стуле и посмотрел на Хвастищева с вопросом. Тот изобразил всем телом еще больший вопрос, близкий к мольбе.
– Так вот, товарищ Хвастищев, я навел справки о вашем творчестве, взвесил все «за» и «против» и принял положительное решение.
– Ура! – завопили девки. – Нам оставят лавку! Не отберут! Не выгонят! Бес – спаситель!
Хвастищев был даже немного растроган таким искренним проявлением женской любви и даже не прикрикнул на девок, когда Кларка взялась за танец живота, а Тамарка и в самом деле попыталась показать гостю «веер». Растроганный, он взял свирель и насвистел гостю в ухо несколько тактов старинного менуэта. «Подмастерье», тем временем крутился вокруг швабры, словно испанский жиголо. Улучив момент, он шепнул Хвастищеву: «Назревает скандал!»
– О-ой-е-ей! – простонал гость. – Уймите ваших племянниц, Радий Аполлинариевич! И не свистите, пожалуйста, мне в ухо, оно все равно не слышит. Контужено.
– Война?! – восторженно вскричал Серебро. Гость отрицательно покачал головой.
– Стройки? Плотины?
Гость опять покачал головой с мимолетной улыбкой.
– Неужели революция?
Гость взялся руками за голову: девки вокруг него визжали, как целый взвод египетских солдат на берегу Суэцкого канала.
– Пресс-папье? – закричал Хвастищев в контуженное ухо.
Гость глянул снизу таким тяжелым взглядом, что скульптор сразу догадался – попал в точку!
– Девки, прекратите «веер»! Принесите кофе, проститутки!
Несколько секунд гость сидел в каменном молчании, потом разомкнул уста:
– Вы пригласили меня на сеанс скульптурного портрета, и что я нахожу? Полураздетых людей, свистящих мне в уши? Ну, знаете…
– Действительно, безобразие, – сказал Серебро и мгновенно «слинял» за спину ящера.
– Я вас пригласил? – тихо спросил Хвастищев.
– Может быть, мне уехать?
– Когда я вас приглашал? Давно ли?
– Может быть, вы нездоровы, Радий Аполлинариевич?
– Одну минутку! Вейт а минут, сэр! – Хвастищев ринулся за «Смирение», чтобы перевести дух, по дороге прихватил за попку своего татарчонка и шепнул ей: – Узнай его имя!
Скрывшись, он привалился к каменной глыбе и закрыл глаза.
– Что за бред? – спросил Игорь. – Ты действительно пригласил его позировать?
– Возможно, – пробормотал Хвастищев. – Ты знаешь, я тут гудел целую неделю, мало ли я мог сделать приглашений… но этого беса не помню… кажется, вообще с бесами не общался, но кто знает… он мне кого-то напоминает, а вспомнить не могу… черт знает, наверное, я его пригласил…
– Будешь лепить? – Игорь заглянул в «сквозную духовную артерию». – Кларка уже сидит у него на коленях. Она завелась. Еще минута, и прострочит старика, как дрель.
– Кларка! – позвал Хвастищев.
Она прибежала, приплясывая и кривляясь.
– Лыгер! Вообразите, вот смешная фамилия – Лыгер! Борис Евдокимович!
Хвастищев скривился, как от приступа тошноты.
– Идите вместе с Тамаркой наверх, и чтоб духу вашего здесь не было!
Его вдруг охватило глухое уныние, тоска, трясучка. Вся эта обстановка: шутовское кривляние, бесштанные девки, зловещий утренний юмор и пузырьки филогенеза… – все это расшатывало, размочаливало его и без того слабый щит, высвистывало из щелей его схиму, хулиганским безудержным зовом тянуло назад, в канавы, в грязные московские кабаки, в обтруханные постели, в прокисшее пиво, в безумие фальшивой алкогольной свободы. Ну нет, я устою! Я должен свалять нечто, Нечто Большое, я должен рассказать о своей мечте, я должен служить Богу, Матери-Европе и волжским холмам! Мир в тишине. Ночное сокровенное служение материалу – камню, глине, металлу… Однако, если сейчас вырвать из рук друга бутылку и опорожнить ее наполовину, не нужно будет ждать святых минут – мир сразу изменится, все засверкает, озноб восторга продерет меня от макушки до пят!