Они пошли по мосткам, и она опиралась на его руку. Фон Штейнбок впервые вел под руку даму!
– Как хорошо, что я вас встретила, Толя. Я как раз собиралась послать за вами. Ведь я секретарь школьного парткома.
Она все время поворачивала к Толе свое лицо и очень внимательно смотрела, как бы изучала.
– Бедный мальчик, – вдруг сказала она таким хорошим голосом, что Толя чуть-чуть постыдно не заплакал. – Вы общественник, волейболист, – сказала она уже более официально, но все равно очень сердечно.
– Баскетболист, – поправил Толя.
– Вы не лишены способностей, я навела справки. В классе у вас есть определенный авторитет. Вы приняты в комсомол. «Знала бы она про значок!»
– Толя, почему вы прекратили посещать школу? Я читала ваши сочинения, искренние, патриотические. Вы советский юноша, Толя! В нашей стране есть принцип – «сын за отца не ответчик».
Произнося эти фразы, дама как-то странно жестикулировала, рисуя то одной рукой, то двумя или овалы, или квадраты с закругленными углами.
– А разве яблоко от яблони далеко падает? – спросил Толя. – Мне еще в третьем классе учительница напомнила про яблоки.
– Ах, Толя! – пылко воскликнула дама. – Это был плохой педагог! Она плохо изучила труды товарища Сталина!
Путь их был недолог, и вскоре они остановились возле нормального городского пятиэтажного дома. В окнах было уютно и празднично, а из какой-то форточки долетала милая писклявая песенка Зои Рождественской:
– Не надо ожесточаться и замыкаться от коллектива. – Дама крепко пожала Толину руку. Шуба ее чуть приоткрылась, и оттуда, из глубины пахнуло крепчайшими сладкими духами, большой теплой грудью.
Фон Штейнбок слегка вздрогнул от неожиданного острого желания. Это не прошло незамеченным. Дама еле заметно усмехнулась.
– Все будет хорошо, – с теплотой совсем уже необыкновенной произнесла она. – Я провентилировала, навела справки… Мой супруг…
Супруг оказался легок на помине. Толя не успел дослушать обнадеживающей фразы. К дому подкатила черная «эмка» со шторками, точно такая же, как та, «позорная». Быть может – та же? Из «эмки» быстро вышли и перепрыгнули через сугроб три крепкотелых офицера, нагруженные бутылками коньяка и шампанского. Первый, с полковничьими погонами, весело крикнул:
– Полина, как у нас дела на фронте закуски? Батарея прибыла!
Офицеры увлекли Полину Игнатьевну к подъезду с хохотом, с громкими криками и с некоторым даже комизмом, как бы разыгрывая из себя пажей. В дверях немного замешкались, Полина Игнатьевна обернулась, и Толя услышал, как она сказала мужу:
– Бедный мальчик…
Офицеры, все трое, посмотрели на Толю, а один из них склонился к ушку Полины Игнатьевны, поблескивая зубами и белками глаз. Это был Чепцов. Толя сразу понял, о чем тот сейчас рассказывает блистательной даме. Догадка подтвердилась.
– Да ну вас, Чепцов! – Дама махнула перчаткой. – Идите уж, идите!
Офицеры вжались в дверь, а она сделала Толе прощальный жест той же перчаткой и не без еле уловимого кокетства.
– Обязательно придите ко мне в школу. Завтра. Обязательно. Я вас жду.
Дверь закрылась.
– Падла эмгэбэшная, – прошептал Толя и затрясся от злобы.
Высший свет! Дворянские манеры! Толкователь трудов товарища Сталина! А он-то расчувствовался, раскис, почувствовал вдруг тепло, какие перспективочки раскрылись перед ним: плюшевые занавесочки, кремовые ночнички… Не нужно мне вашего сочувствия, вы, гулии, чепцовы, лыгеры! Я волк, волчонок. Яблоко действительно от яблони недалеко падает, и сын за отца – ответчик!
Лыгеры… Да-да, он вспомнил: она – полковничиха Лыгер, о ней как-то с уважением говорил Филипп Егорович. Да, он о всех своих пациентах говорит с уважением, как будто болезни и жалобы уже дают право на уважение. На что же жалуется эта кобыла?
А может быть, действительно, болезнь дает право на уважение? Может быть, так и следует поступать верующему, христианину – всех прощать, никому не мстить? Хорошо, пусть так, однако имеет ли право христианин на презрение?
Что есть презрение? Высокое ли это чувство? Духовное или биологическое? Презирал ли Иисус своих палачей? Неужели он и к ним испытывал только любовь? «Не ведают, что творят». Постичь до конца Иисуса нам не дано, но ведь, с точки зрения нашей обычной логики презирать – это не значит мстить? В презрении нет насилия?
Неожиданно, как это часто бывает в Магадане, повалил снег, да такой густой, что скрылись из глаз все огни. Толя шел теперь, бодая головой снегопад. Он не особенно и заметил-то перемену погоды – мститель Ринго Кид и всепрощающий Христос занимали его ум.