– Пока, черти подземные!
Еще через секунду веселый, легкий и сильный Саня Гурченко встал перед Толей.
– Кого я вижу! Откуда, Толяй?
– Из кино. Смотрел Ринго Кида.
– Ага! – вскричал Саня. – Дельный малый Ринго Кид! Сюда бы мне таких десяточка три, мы бы тут дали шороху!
Толя удивился сходности их мыслей.
– Ты сам такой, Саня. Ты – магаданский Ринго Кид.
– Ты мне льстишь. – Гурченко обнял Толю за плечи. – Я не такой меткий. Однако автоматическим оружием владею неплохо. Знаешь, это очень весело, когда стучат автоматы! Однажды мы втроем расшуровали целую зондеркоманду СС, и почему? Потому что мы были веселее их и лучше владели автоматическим оружием! – Он заглянул Толе в лицо. – А как вообще-то? Свидание разрешили суки?
– Нет.
– Ах, суки, суки позорные, блядские падлы, мандавошки вонючие, – со вкусом высказался Гурченко и еще добавил: – Говно! Послушай, камрад, – сказал он. – Жратва-то у тебя дома есть?
– Мартин приносит. Вполне достаточно. – Толя закурил и сбоку посмотрел на Гурченко. – Саня, а ты чего там… в «Крыму»-то делал?
– У меня там кореша, – осклабился Гурченко. – Я туда хожу, как в клуб. Гораздо интереснее, чем в вашем сраном Дворце культуры. Жалко, сегодня там бабы стирку завели, дышать нечем.
– Сань, а ты меня бы туда не взял как-нибудь?
– Да пошли хоть сейчас, – сказал Гурченко, но вдруг осекся и замямлил: – Вообще-то, Толик, туда детям до шестнадцати не рекомендуется…
– Мне уже давно семнадцать!
Гурченко еще помялся, что-то обдумывая. Он затягивался сигаретой, и красный огонь освещал его глаза, с насмешливой приязнью разглядывающие фон Штейнбока.
– Гут! – сказал он наконец. – Канаем в яму. Только от меня ни на шаг!
Он приподнял щит и шагнул в клубящуюся паром бездну. Толя последовал за ним. Они оказались на крепкой деревянной лестнице, похожей на корабельный трап. Десять ступенек вниз. Не видно ни зги. Сразу после мороза – влажная жара. Лестница кончилась, и Толя увидел, что стоит на толстой трубе.
Труба была такой горячей, что жгло даже сквозь толстые подошвы американских ботинок, а между тем прямо на ней сидели две фигуры в нижнем белье.
Глаза уже немного привыкли к туману, и Толя различил в одной из фигур настоящего дореволюционного профессора, тип, весьма знакомый по литературе: меньшевистская бородка, пенсне в железной оправе. «Профессор» почесывал грудь под бязевой лагерной рубахой и с наслаждением читал приятную толстую книгу. Как он различал буквы в таком пару?
– Все же вернулись, Александр Георгиевич? Милости просим, – любезно обратился «профессор» к Сане. – А мы вот с Пантагрюэлем решили забраться повыше, воздухом подышать.
Тот, кого назвали Пантагрюэлем, сидел подальше и различался смутно как нечто розовое, округлое, во флотском тельнике без рукавов.
– Эй, Пантюха, все вшей считаешь? – крикнул ему Саня.
– Ага, – отозвался Пантагрюэль. – Сегодня уже шашнадцать отщелкал, а Николай Селедкин всего семь.
– Заложились? – деловито спросил Гурченко.
– Ага. На белую булку заложились. Николай Селедкин возражал, что у него вша цапучая, а я говорю – без разницы: насекомое есть насекомое.
– Простите, юноша, вы к нам на проживание? – спросил «профессор» Толю.
– Это гость, – пояснил Саня. – Мой френд. Что читаете, доктор?
– Апулея. Владимир Ильич бы сказал: «Архизанятная книженция»!
Саня и Толя шагнули вниз по покатому склону и тут же уперлись в кирпичную кладку. Тогда шагнули вбок, открылся проем, а за ним Толя увидел обширную пещеру. По стенам пещеры извивались трубы теплоцентрали, а возле них в ямках и нишах угадывались копошащиеся люди. Всего здесь было не менее пяти ярусов, а на самом дне, откуда и валил-то пар, двигалось какое-то размытое визгливое пятно – там-то и шла стирка.
Неожиданно сквозь общий гул, прямо под ногами у Толи прорезались мужские голоса, хриплый бас и сорванный дискант.
– Сука позорная, контрик, чимчикуй отсюда со своим кесарем, покуда я тебе не воткнул, а то во веки вечные бал-доха не увидишь! – Дискант захлебывался мокротой. – Чимчикуй, фраер, или пачку чая отдавай!
– Во-первых, не смей меня называть контриком, бандитская рожа! – с хриплым смешком отвечал бас. – И на понт не бери, не таких видали! Я еще на Волховстрое лопатой махал, создавал индустрию страны, а ты нарыв на теле общества!