— В следующий приезд захвачу с собой гармонь и балалайку вас веселить и людей смешить, — шутя, но не без обиды в голосе урезонил я сына.
— Ладно, умей понимать шутки детей, — заметила Екатерина Ивановна и уже из кабины своей «Волги» напомнила, что Федор Яковлевич вдумчивый, осмотрительный руководитель, но с некоторыми странностями: года три назад, выступая на собрании колхозников, внес предложение — сократить наполовину денежную оплату председателю колхоза. Когда его спросили, почему он выступает против себя, ответил: «Кто вам сказал, что против себя? Я выступаю за усиление экономики колхоза, членом которого состою».
И вот я уже у него в кабинете. Он ведет длинный разговор по телефону с кем-то из районного производственного управления о каких-то новых формах учета и отчетности.
— Новая форма сводок не прибавит нам ни центнера сена, ни килограмма силоса…
Когда закончился разговор, я, глядя на списанные из его блокнота цифры, спросил:
— Здесь не помечено, сколько из общего числа колхозников трудятся непосредственно в поле и на фермах.
Федор Яковлевич посмотрел на меня сквозь стекла роговых очков, один глаз чуть прищурен, приблизился ко мне вплотную, и я будто впрямь увидел перед собой два смежных озера — одно широкое круглое, другое продолговатое.
— Ага, значит, научился цифры читать и угадывать, что спрятано между ними.
— Заметил: вроде один с сошкой, семеро с ложкой?
— Сошка не ложка, любую перегрузку терпит. Только за последние десятилетия такая арифметика выглядит слишком примитивно даже в колхозном масштабе.
— Я хотел бы знать, сколько с сошкой.
— Есть у меня и такая цифра. Днем и ночью помню ее. С марта месяца шестьдесят четвертого начинает чуть возрастать.
— А все же?
— С девяноста двух выросла на сегодняшний день до ста семнадцати. Это не простой вопрос. — Федор Яковлевич вздохнул. — Прибавится один работающий на колхозном поле — и у меня на душе праздник. Большой праздник.
Завечерело. В открытые окна кабинета повеяло прохладой.
В селе замычали коровы, телята. Больше телят. Они уже знают свои дворы. Пришли с выпаса — и по домам: там их ждут хозяйки, успевшие за день накопить целые ведра кухонных отходов.
Заскрипели журавли и воротки над колодцами. От пресного озера потянулись вереницы женщин и мужчин с коромыслами, с бочками на колясках. Началась поливка огородов. Словом, село в вечернюю пору совсем не похоже на дневное. Под покровом сумерек в нем будто оживает какая-то вторая сила, которая не поддается измерению и проявляет себя стихийно, без команд и распоряжений из правления колхоза.
Остановившись перед открытым окном, Федор Яковлевич задумчиво сказал:
— Село большое, двести дворов, а на общественном производстве работают только сто семнадцать человек.
Утром на правлении колхоза меня оглушил непонятный шум человеческих голосов, шелест бумаг, треск машинки и косточек на бухгалтерских счетах. Полтора десятка людей готовили какие-то сводки, диктовали друг другу цифры, сверяли, переписывали, подбивали итоги и один за другим вставали в очередь к телефону, чтоб передать эти сведения в район — срочно, обязательно, безотлагательно.
На столе председателя целая пачка пакетов и телефонограмм. Директивы, постановления, вызовы, напоминания, с выходящими и исходящими номерами, по каждому из которых надо готовить сведения, представить доклад или развернутую информацию. Даже районное бюро техинвентаризации и районная контора рыбнадзора адресовали свои бумаги председателю колхоза с предупреждением о личной ответственности. Федор Яковлевич, просматривая эти бумаги, делал пометки — кому передать для исполнения или в подшивку.
— Это, надо полагать, недельная норма? — спросил я.
— К сожалению, поток бумаг у нас ежедневный, так сказать, цикличный, без выходных дней, — последовал ответ.
Кто-то из присутствующих дополнил:
— Высшее достижение бюрократизма — дело стоит, а бумаги движутся.
Уезжая из Новых Ключей, я снова остановился у двух смежных озер — соленого и пресного. На этот раз в них так отражалось небо, что глубина воды мне показалась неизмеримой, даже жутковато стало купаться. Глаза Кулунды. Глядя на них, я думал о заботах Федора Яковлевича Никулина. Благо здесь сохранились полезащитные полосы, перелески, колки, что позволяет верить — колхоз не останется без хлеба и поголовье скота не сократится — есть трава, будет и солома. На общем фоне засушливой Кулунды поля новоключевской зоны напоминают зеленый островок плодородия. Везде бы так оградить почвы от ветровой эрозии!