Вода все-таки выкипела. Едем с тревогой — вот-вот запахнет плавленым металлом… Наконец-то показались крыши степного поселка. Остановились, чтоб остыл двигатель, и снова тронулись. Степь обманчива: казалось, поселок — вот он, рукой подать, но не тут-то было, еще раз остановились. Теперь нам уже видны новые домики под черепичными крышами. Манят к себе красноватые блики закатного солнца на стеклах окон. Поселок спланирован солидно — два ряда домов выстроились, как на параде, в линейку.
— Третье отделение, — сказал шофер.
— Слава богу, — вырвалось у меня.
— Не спешите славить бога, похоже, тут он не очень милостив…
Останавливаемся перед окнами крайнего дома. Шофер открывает багажник, добывает резиновое ведро, сделанное из автомобильной камеры. Я направляюсь в первый дом. Стучу в двери раз, другой. Никто не отзывается. Перехожу к соседнему дому с верандой под стеклом. Двери открыты. Переступаю запыленный порог. На кухне плита, стол, шкаф. В столовой большой стол, две скамейки, четыре табуретки. Справа спальня с двумя кроватями под матрасами, набитыми соломой.
Слева кабинет или детская комната. Тут ничего нет, одни стены. На подоконниках горшочки с землей, в них желтеют стебли каких-то домашних цветов. И все в этом доме покрыто толстым слоем пыли. Как видно, не один день, не одну неделю гулял по этим пустым комнатам степной ветер. Пустынно и жутковато, даже следов мышей не видно. Мыши не живут там, где голодно.
Заглядываю в третий дом, четвертый, пятый… То же самое — пустота. Параллельно со мной передвигается из дома в дом по той стороне улицы шофер. Он разводит руками:
— Ни души. Черная буря вымела отсюда людей.
— Неужели никого не найдем?
— Поищем, но сначала надо газик напоить.
На середине широкой и прямой, как проспект, улицы остановились возле колодца. На цепи окованная полосовым железом бадейка. Опускаем ее на всю цепь. Бадейка наткнулась на что-то мягкое, но всплеска воды не слышно. Вглядываемся в колодец. Там есть какая-то живность, пахнуло прохладной влагой. Что-то зацепили. Что же? Смотрим в бадейку. Две огромные пучеглазые жабы изготовились к прыжку с прицелом в мое потное лицо — влага им нужна. Я отпрянул от колодца как ошпаренный.
— Вот так, — сказал шофер, — вместо воды в колодце лягушки живут.
Навестили еще с десяток домов безлюдного поселка и лишь на задворках встретили сторожа-казаха. Он живет в юрте на берегу пересохшего озера. Тут же пасутся верблюд и десятка три баранов — его личная собственность.
— Куда девались люди? — спросил я его.
— Бежали… кто Алма-Ата, кто Славгород, кто Москва… Вода нет, людей нет. Вода придет, люди придут.
— А где можно найти воду, радиатор залить? — спросил шофер.
— Радиатор… не знаю. Вода пить — верблюд возит, а барашка мал-мал находит там, — он показал на тропку, ведущую в заросли камыша.
Шофер облегченно вздохнул, побрел в заросли.
— Кружка, стакан надо взять! — крикнул ему вслед сторож.
— Ладонями начерпаю, — ответил тот, — или ртом, как твои барашки…
— Ладно, ладно, голова у тебя есть, — одобрил его старик и ко мне: — А тебе кого надо тут искать?
— Петра Чирухина и его сестру Таню.
— Чируха… большой человек, сердитый, трактор топором рубил, потом бежал. А Таню не знаю…
— Почему он на трактор с топором бросился?
— Не знаю… Зла много накопил, куда его бросать. Все бежали, один остался, жена хворал, больницу надо, и трактор ломался… Чируха обратно нет дороги, совсем ушел, говорил — в тайге буду жить, никто не найдет до самой смерти.
— Жалко и обидно, — выдохнул я.
— Зачем жалеть, почему обидно? Он сильный человек, обижать его нельзя, зла много держать не умеет…
— Он сын моего фронтового друга Василия Чирухина. Хотел повидать его и рассказать, как погиб его отец.
— Погиб… Ты сам своими глазами смотрел?
— Своими глазами, — подтвердил я.
— Расскажи, я буду помнить, кунаку передам, тот другому… так пойдет твое слово по аулам, потом в тайгу, а там найдет его…
Чувствую, что сторож знает, куда сбежал Чирухин. Степняки-казахи умеют хранить людские тайны: дал слово не выдавать чей-то грех, не добивайся — не скажет.