Досадная утрата. Столько пройдено — и вот на́ тебе, из-за каких-то тараканов… Впрочем, на войне трудно, даже невозможно угадать, где тебя ждет верная удача, а где подстерегает та самая опасность, после встречи с которой ты больше не увидишь солнца. Перетерпели бы мы этих тараканов, возможно, Андрей Логинов был бы жив. Но кто знает. Быть может, и меня и радиста ждала там гибель вместе с Андреем — могло быть так. В бою, на переднем крае, у смерти, которая ходит за тобой, — свои дороги. И дело не только в том, что ты замешкался или оглянулся не там, где надо, — знал бы, где упасть, солому подостлал! — а в стечении обстоятельств. Случайная смерть возможна везде, а в бою многое зависит от твоего умения чувствовать опасность, от сноровки и того самого счастья, которое подарила тебе жизнь, включая боевое мастерство.
…Иду к элеватору неторопливым шагом. Под ногами хруст. Это шлак хрустит на каждом шагу. К осени посыпали дорогу, чтобы машины с зерном не буксовали. Иду со своими думами, вспоминаю своих боевых друзей и дороги, которые привели к центру Берлина.
Двадцать восьмого января 1943 года, когда прозвучали последние выстрелы на Мамаевом кургане, кто-то из моих однополчан сказал:
— Город на Волге выстоял, пусть теперь город на Шпрее дрожит!..
То был переломный момент в ходе войны. С той поры все военные дороги вели нас в Берлин. Исход штурма столицы третьего рейха был таким образом предрешен в сражениях на Волге. А когда на Курской дуге загремело стократное Бородино, то гром боев, как гласила солдатская молва, докатился до стен рейхстага, и на наших западных границах стали подниматься, будто разбуженные этим громом, полосатые пограничные столбы с гербом Советского Союза.
— Они поднимаются по ночам, как привидения. А днем их вновь роняют фашисты, но на следующую ночь они опять встают, — рассказывали наши солдаты.
Прошло немногим более года, и осенью сорок четвертого воинам, очистившим Белоруссию и Украину от оккупантов, представилась возможность проверить достоверность молвы об оживающих пограничных столбах.
В наш 220-й гвардейский полк влилась группа призывников из Западной Украины и Западной Белоруссии. Среди них был Шота Платонович Тибуа, смуглый парень небольшого роста. Нос с горбинкой, глаза карие, с янтарным отливом. Его зачислили в четвертую роту.
— В оккупации был? — спросил его писарь роты.
— Не был, — ответил Тибуа.
— Откуда призван?
— Не призван, а сам прибыл. Сначала надо спросить — откуда родом, потом — откуда прибыл, — сделал он замечание писарю и, помолчав, ответил: — Я горный человек, война застала меня в Белоруссии, оттуда и прибыл.
— Почему же говоришь, что в оккупации не был? — заметил писарь.
— Ты плохо знаешь партизанскую клятву: мы не признавали оккупации, ходили по своей земле, жили по советским законам, потому и говорю — не был.
— Ладно, — согласился писарь. — А присягу давал?
— Пять раз! Сначала перед командиром отряда, потом еще четыре — перед гербом Советского Союза на пограничном столбе…
Писарь, улыбаясь, оглянулся, как бы ища свидетелей разговора.
— Не веришь? Сходи на Буг, там, недалеко от Бреста, ниже моста, найдешь два столба и прочитаешь: «Шота Тибуа». Это я гвоздем расписался. Было четыре таких столба, но осталось два…
— Где же остальные?
— Немцы сожгли. Мои столбы сожгли. Один раз из костра вытащил и поставил, а второй раз не успел: пуля ногу пробила…
В тот же час Шота Тибуа оказался в центре внимания гвардейцев четвертой роты. На него смотрели как на привидение, с которым была связана легенда о пограничных столбах. Андрей Логинов, которого в тот день перевели из пехотинцев в артиллерию, подарил ему гимнастерку с отложным воротничком и фуражку с красным околышем… Хотя уже стояли холода, но Тибуа принял все это с радостью; вскоре появились у него и армейские брюки и сапоги. В общем, еще задолго до того, как на склад вещевого снабжения полка поступило обмундирование для нового пополнения, Шота Тибуа ходил в полной форме.
В середине января сорок пятого года, после прорыва немецкой обороны на Висле, четвертая рота шла в авангарде полка. Стремительным маневром наши войска обошли Варшаву и вышли на шоссе Варшава — Познань — Берлин. И тут Шота Тибуа сказал: