— Да, — наконец-то вымолвил главный инженер, обращаясь к управляющему, — есть совпадение с россыпью на Дмитриевских выработках.
Управляющий подозвал к себе старшего приемщика:
— Принимай, принимай… Проба Дмитриевской россыпи.
— По девяносто третьей? — спросил приемщик.
— Принимай по девяносто третьей.
— А как быть с примесью породы?
— В ступке отбить.
— Уж больно красив экспонат. Жалко.
— И мне жалко, — вырвалось с моего языка.
Управляющий улыбнулся:
— Жалко, но мы выполняем план не по количеству принятой породы, а по металлу.
— Конечно, — согласился с ним дядя Ермил, положив свою теплую ладонь на мое плечо.
— Впрочем, сейчас посмотрим, что покажут весы, — сказал главный инженер, открывая шкаф, в котором под стеклянным колпаком поблескивали никелированными тарелками штанговые весы.
На одну тарелку лег «утенок», на другую звякнула одна стограммовая гирька, вторая, к ним добавилось еще несколько мелких, и только теперь стрелка весов вытянулась вдоль штанги и остановилась на середине линейки с мелкими поперечными черточками.
— Двести сорок шесть с десятыми, — возвестил старший приемщик.
— До экспоната не тянет, — заключил главный инженер.
— Как не тянет? Больше пятидесяти золотников, больше полфунта… и не тянет, — удивился мой отец.
— Не тянет на экспонат, по инструкции мы должны посылать чистые самородки более пятисот граммов. Чистые, без породы, — пояснил ему главный инженер.
— Ладно, давайте в ступку, — согласился отец. — Все равно будет не меньше полфунта…
Принесли ступку. Теперь каждый удар пестика отец отсчитывал стуком заостренного конца железной трости.
— Половицу издолбишь, — пыталась остановить его мама.
— Не мешай, мать, слушай, не мешай…
Я не мог оглянуться на них. Взгляд мой был прикован к ступке. Там на ее дне «утенок». Казалось, он просил у меня помощи. Ведь только начал вылупляться из скорлупы, высунул лишь головку, зобик, показал одно крылышко, прижатое к корпусу клейким белком. Сейчас он должен был запищать, но молчит. Пестик сбивает скорлупу с хвоста, крошит кварцевые прожилки, расплющивает головку, вылетели бусинки глаз…
— Есть мусор, есть, — говорит приемщик, поглядывая в ступку. Затем он же высыпает на чистый лист бумаги крупинки отбитой породы, предлагая мне вглядеться, не уносят ли эти крупинки чистый вес «утенка». Нет, мусор чист, без желтых крапинок.
Снова, теперь уже более тяжелый, пестик поднимается над зевом ступки. С каждым ударом «утенок» теряет свой облик. Его уже нет. Он превратился в расплющенный желток, в поджаренный оладушек, в блин, края которого уже поползли на стенки ступки. В моих глазах стенки чугунной ступки разрастались в огромную пасть с желтыми зубами и пламенеющим языком. Еще мгновенье — и огонь прилипнет к моему лицу, хлестнет по глазам, и я останусь, как отец, без зрения.
— Стойте, стойте… Тятя, мама…
Пол под моими ногами закачался. Падая, я зацепился больным локтем за угол стола. Боль затуманила мое сознание.
Очнулся я на больничной койке. Возле меня сидела мама. Перед окном палаты покачивались ветки рябины с желтеющими бантиками.
— Мама… Как там?
— Лежи, лежи. От усталости, от переутомления у тебя это случилось.
— Как там? — снова спросил я.
— Скоро девчонки прибегут, скажут.
Мама отодвинула занавеску. Вскоре к стеклу рамы с той стороны прилипли два расплющенных носа. Это мои глазастые сестренки — Мария, Лида, Надя…
— Как там?
— Тятя велел передать: до полфунта не дотянуло. Но тебя все равно премируют…
— Недавно, на исходе шестидесятых годов, погасли огни на копрах двух шахт — «Юбилейная» и «Лермонтовская». В начале семидесятых прекратилась добыча руды из самой глубокой и самой мощной шахты «Красная», в забоях которой на разных горизонтах, в штреках, квершлагах и рассечках до последних дней трудился большой коллектив опытных горняков. Они выбрали все, что можно было выбрать и выдать на-гора в прошлом самой знаменитой богатыми рудами шахты. Но сколько ни скреби по сусекам давно выметенного и вымытого амбара, зерна и на кашу не наскребешь. Закрылась и наша матушка «Июньская», — басовитым голосом поведал мне сын потомственного горняка, мой ровесник Василий Нефедов, ныне пенсионер, но, как он говорит, сила в руках и плечах еще не усохла. Могучий, широкой кости горняк.