— Не надо… — остановил его Ярцев. — Володя пробудет в Москве столько времени, сколько потребует обстановка… Слышишь, Волкорезов?
Володя поднял голову, посмотрел на небо и ответил куда-то в пространство:
— Работать за меня собрались… Вернусь через два-три дня. Повидаю отца и вернусь.
Над Крутояром блеснул зигзаг синей молнии. Ее острый конец скользнул возле мотоцикла, метнулся под машину и, свернувшись в продолговатый клубок, напоминающий кувшин, наполненный яркой желтизной, покатился к обрыву берега. Редкое явление природы — шаровая молния весной. Она, казалось, опалила берег, и там вздыбились серые столбы вихревой мглы. Какое-то мгновение шаровая молния будто пыталась воспламенить эти столбы, но они крутыми спиралями ввинчивались в низкое небо, откуда низвергался хлесткий ливень. Сотрясающие воздух и землю раскаты громовых разрядов, ураганный ветер с ливнем будто вознамерились смахнуть и смыть все, что прицепилось и выросло за эти короткие годы на голой степной возвышенности. Может, поэтому она и была такой голой, что здесь, перед хребтом Жигулевских гор, нависших над материковым руслом Волги, время от времени вступали в яростное противоборство два потока ветров — злых, суховейных со степных просторов и не менее грозных, с тяжелыми тучами, которые собираются под прикрытием всхолмленного правобережья и потом разбегаются вдоль рукава Волги. Ведь именно здесь, в Жигулях, Волга сделала замысловатую петлю, вроде бы подготовила арену для столкновения могучих сил природы.
Друзья укрылись в машинах.
Осатанело небо, застонала земля, забился, как в лихорадке, Крутояр. Раскаты грома глохли в ревущем круговороте ураганного ветра и хлынувшего степного ливня. Песчаные гривы взбухали и пузырились. Полянки покрылись прыгающими шляпками каких-то водянистых цветков, похожих на одуванчики, будто не ливень с неба, а сама земля выталкивала их для спасения своего покрова: огонь гасится огнем, а вода — водой.
Еще один заход урагана — и вырванные с корнем стебли отзимовавшей лебеды поволокли за собой хвосты непроглядной мглы. Стало темно. Лишь всплески ярких молний на мгновение обнажали наползающие одна на другую толстые черные тучи над Крутояром. И будто этого момента ждала перегороженная здесь Волга. Раскачалось и расходилось рукотворное море. Не брызги и пену, а словно дым с искрами и синим пламенем выбрасывали на высокий берег вздыбившиеся волны. Теперь они уже не ухали «ух-ходи, ух-ходи», а громыхали, как залпы салюта. И Крутояр ходуном заходил, точно собрался сдаться на милость разбушевавшейся стихии, сбросить, стряхнуть с себя сотворенное человеческими руками. Штормовые удары напористых волн отдавались подземными толчками так, словно там, под обрывом берега, запульсировал вулкан неукротимой силы. Казалось, горы, степь опрокинутся и отступят под напором неистовых волн и ураганного ветра.
Друзья вернулись в общежитие затемно. Тут их, тревожась, долго ждал комендант. Усталый, лицо в густой сетке морщин, а в глазах доброта. Вон какая буря пронеслась, все могло случиться, и у самого перед тем часом в затылке ломило до темноты в глазах, но нельзя оставлять такую телеграмму Володе Волкорезову просто в столе. Федор Федорович уже успел заказать билет на самолет и только что уточнил: состоится ли рейс после такой бури? Ответили, что состоится.
— Кофе тебе, Володя, в термос налил, бутерброды подготовил, — сказал Федор Федорович, будто заранее зная, какое решение приняли ребята. — Слетай, разберись. Телеграмма мне не очень понятна…
— А где она? — спросил Володя.
— Ах да, я забыл. — Он открыл стол. — Можно не читать. Вроде раньше смерти хоронить собрались, ждут тебя решить какие-то срочные дела…
Володя взял телеграмму, но читать не стал. Не тронулись с места и остальные. Наступила неловкая пауза. Ее нарушил Федор Федорович:
— Разговаривал я с врачами. Современная медицина научилась спасать человека и после инфаркта, давным-давно научилась!..
Володя пробежал глазами телеграмму и тут же мысленно увидел пакет: «Владимиру Волкорезову, вскрыть после моей смерти…» К пакету приколот бланк доверенности, которую должен подписать Володя в присутствии нотариуса и тем дать право ученому секретарю быть опекуном сына умершего академика, а это значит и распорядителем той доли, какую определил отец сыну в своем завещании. После вскрытия пакета будет виден объем доли. Отец наверняка писал это завещание под контролем Виктории Павловны и Станислава Павловича. Опекуны, они в самом деле заставят умирающего старика торговаться с сыном заочно… Нет, этого допустить нельзя! «Обойдусь без опекуна, — подумал Володя. — Свою долю я передам дому инвалидов».