— А сам Федор Федорович согласен? — спросил Володя Волкорезов.
— Это несправедливо! — возмутился Рустам Абсолямов.
— А мы как же? Федор Федорович, не соглашайтесь! — взмолился Афоня Яманов. — Или берите нас с собой…
Впереди замаячили белокаменные корпуса Крутояра. Федор Федорович попросил остановить автобус, прошел вперед к кабине и, повернувшись ко всем, сказал:
— Спасибо, друзья, спасибо. — Глаза его заискрились, вот-вот слезы радости покажутся. — Теперь я согласен пройтись с вами по Крутояру пешком. Поговорить надо.
— А как же Василий?
— Он сейчас окрылен. Только смотрите, чтоб костыль не забросил и гипс не размолотил.
Василий вышел из автобуса первым, набрал полную грудь воздуха, гулко передохнул и размашисто зашагал вперед. Только бы не поскользнуться, только бы не брызнула кровь из прикушенных губ… Если бы тут встретился лицом к лицу Шатунов, что бы он сказал? Вот как надо играть в страдальца!..
Теперь Василий ясно ощутил: в нем что-то перевернулось. Перевернулось круто, с какими-то еще не изведанными импульсами в сознании, как в момент переполюсовки генератора автомобиля, когда стрелка амперметра лихорадочно мотается между плюсом и минусом. Что она показывает — зарядку или разрядку, — не поймешь. В таком случае открывай капот и, не останавливая двигателя, проверяй клеммы, которые искрят на массу — минусуют, и закрепляй контакты на подзарядку.
До сих пор ему казалось, что он жил и работал, как все сверстники. И приехал сюда, на Крутояр, чтобы не отстать от жизни, не оказаться на обочине, в стороне от магистральной дороги молодежи в новейшую технику. Ему нужны были знания, его тянула сюда романтика стройки. Здесь он испытывал себя, свои способности одолевать трудности ради самоутверждения в жизни. По своей воле, по своему разумению выбрал себе друзей. Порой у него под ногами качалась земля, весь Крутояр. Были сомнения, промахи, колебания. Однако, переосмыслив прошлое и уловив главную линию сегодняшнего разговора в горкоме партии, где было четко сказано — ты не лишний, а это значит — нужный человек в партии, — он понял, что приспела пора искать и открывать в себе то, что не успел открыть раньше. Ведь ты нужен друзьям, коллективу завода. Член партии не имеет права топтаться на месте. Не жди осуждений со стороны, иначе убьешь веру в свою совесть.
— Отец вчера внимательно наблюдал за тобой, — сказала Ирина.
— Где? — спросил Василий.
— Понравилось ему, как ты выступал на партийном активе. Заботливый, говорит, и смелый парень. Президиуму, оказывается, больше всех досталось от тебя, а он тоже там сидел.
— А я благодарен твоему отцу за выступление на бюро горкома и… за тебя. Ты же молодец — диплом защитила!
— Не перехвали… Хваленые быстро портятся.
— Дальше портиться некуда, если оказалась под моей рукой вместо костыля.
— Василий…
На глаза Ирины навернулись слезы. Ей было и радостно, и обидно. Радостно, что Василий Ярцев остался таким, каким она встретила его в Переволоках, обидно, что он еще не верит ей.
Они остановились на самом гребне Крутояра. Отсюда видно и море, и Жигулевские горы, и завод, и белокаменный город. Слышно, как рокочут волны — «ух-ходи», но берег не качается, не вздрагивает. Перед кручей поднялась стена из стальных шпунтов.
Вдоль набережной, по свежему асфальту пронеслась целая кавалькада удивительно быстроходных автомобилей, покрашенных в разные цвета, — живая радуга на асфальте. Это испытатели обкатывают новую модель машины, которой дали красивое имя — «Лада»! Нет, не обкатывают, а устроили парадный выезд. В честь кого? Вот они развернулись, одновременно дали несколько прерывистых сигналов приветствия. Подрулили к самому гребню Крутояра и остановились.
— Смотри, смотри! — вдруг обрадованно воскликнул Василий. — Стрижи на отвесном обрыве гнездиться собираются…
— Твоя правда, — послышался за спиной голос Федора Федоровича, — на зыбком берегу их не прилепишь, знают, где надо вить гнезда.
Тольятти — Москва
1970—1973
ОЖОГИ СЕРДЦА