— Эй, каналья! — крикнул он.
Я стал оглядываться: кому же он кричит?
— Я тебе говорю! — зло посмотрел он на меня. — Выйди из круга, ешь свой гранат где-нибудь в другом месте!
Оказывается, музыканты, увидев, как я ем гранат, исходили слюной и не могли больше дуть в свои трубы.
Меня выволокли из круга.
Представление уже подходило к концу, и я ушел. По дороге решил подстричься. Я остановился около парикмахерской, которая находилась под мечетью. Вместо вывески развевался на ветру и болтался грязный передник. В парикмахерской сидели три-четыре человека. Одному на лоб поставили пиявки. Другому у висков сделали надрез и к ранам привязали рожки, чтобы туда стекала кровь. Это якобы снимает головную боль.
Человек, сидящий с рожками, походил на настоящего быка. Эти двое, сидя на низенькой скамейке, склонив головы набок, стонали. А старик цирюльник был занят тем, что кому-то удалял коренной зуб.
— Что, сынок, хочешь подстричься? А деньги есть у тебя? — спросил у меня цирюльник.
— Да, есть.
— Придется подождать. А пока иди к пруду и хорошенько намочи волосы.
Цирюльники были мастера на все руки. Они, кроме стрижки и бритья, еще занимались и врачеванием. В их обязанности входило лечить от головной боли: пускать кровь, ставить пиявки. Лечить и удалять зубы, готовить всевозможные целебные порошки.
Я спустился к пруду, долго мочил волосы. Когда наконец волосы стали совсем мокрые, я пошел к цирюльнику. Тот уже разделался с зубом больного, который теперь сидел в углу и охал… Цирюльник уже подстригал усы одному пожилому человеку. Он глазами указал мне на низкий стульчик и сказал:
— Ты пока мни волосы, не давай им высохнуть.
Подошла моя очередь. Мастер довесил мне на шею грязный фартук, потом, дотронувшись до моих волос, сказал:
— Ты же плохо намочил волосы, несчастный! — и стал лить мне на голову воду из кувшина и растирать рукой.
Он так сильно тер мою голову, что казалось, с нее сдирают кожу. Да еще и назойливые мухи досаждали мне. Они так искусали мои и без того в ранках ноги, что хотелось криком кричать.
Мастер взял широкую, с ладонь, бритву и начал сбривать мне волосы с виска. Каждый раз, когда он проводил бритвой по голове, я еле сдерживался от боли.
— Сиди спокойно. Что дергаешься? — ворчал мастер.
В нескольких местах появились порезы, и он на ранки прикладывал куски ваты. Когда бритье было в разгаре, со стороны торгового ряда послышался такой шум, что все сорвались с мест и помчались туда. Я тоже отбросил фартук и вскочил. Мастер удержал меня:
— Сначала заплати. Это — место святого Салмо́на. Его не обманешь. Облысение, колтун, лишаи появляются у тех, кто обманывает Салмона, — сказал он.
— Это все, наверное, от грязной бритвы и такого же грязного передника! — ответил я.
— Прикуси язык, шайтан!
Я заплатил цирюльнику и поспешил за толпой в сторону торгового ряда. Народу было тьма-тьмущая.
Я посмотрел туда, откуда донесся крик. Там из двустворчатых синих ворот четверо парней волокли человека лет сорока. Успел заметить, что у этого человека были усы и борода. На нем камзол из китайской чесучи и бешмет. Опоясан был он розовым шелковым платком. Золотая цепочка от часов проходила по всей груди. На ногах лакированные ичиги и кавуши, на голове цветная тюбетейка.
Двор, откуда вытащили мужчину, принадлежал знаменитой в свое время певице Айше́, а этот человек был ее мужем — Рахма́том Ходжо́й. Люди его обвинили в обмане и подняли страшный шум. Четверо выволокли его в самую грязную улицу, раскачали и бросили, словно мешок с зерном. Несмотря на то что Рахмат сильно ударился о землю, он тут же вскочил на ноги.
— Эй, мусульмане! — только и сказал он.
К нему вплотную подошел мускулистый джигит лет тридцати, ударил головой в живот и опрокинул его. Никакая сила не могла умерить гнев собравшихся. Каждый, кто мог достать его рукой или ногой, старался ударить. Это они считали святым делом для себя. В этой толпе, похожей на осиное гнездо, которое потревожили палкой, никто никого не видел и ни в чем не разбирался. Внимание всех было обращено на распластанное тело Рахмата. Одежда его вся испачкалась в грязи и крови. От ударов у него заплыло все лицо. На теле не было живого места. Он, видно, давно уже отдал душу аллаху, а народ все еще не успокаивался. Подошли полицейские, стали разгонять толпу, свистеть, стрелять в воздух. Все было бесполезно. Только через полчаса с лишним народ сам по себе стал расходиться.