Броня долго распекала Алю и Малю, подбирая жестокие, язвительные слова. Эти акселератки вели себя, как второклашки, — плакали, размазывая фиолетовые слезы, и не только не хотели успокоиться, но словно бы соревновались между собой, кто громче и гнуснее будет реветь. Они голосили и нахально кружили вокруг Брони, пытаясь вырвать у нее помаду, и кончилось тем, что она показала, что умеет не только говорить…
Собственно, что произошло? Она потребовала помаду, но девочки в ответ стали гримасничать и строить глазки, желая рассмешить всех глазевших на эту сцену. Правда, Броня не рассчитала своих сил, и, схватив девочку за руку, рванула ее к себе, но тут в нее вцепилась другая сестричка. Которая из них Аля, а которая Маля? Одна из них, помнится, была скромней, а другая смахивала на мальчика, но сейчас обе были отвратительны. Броня дрожала от возбуждения. И не потому, что она считала насилие педагогически недопустимым — чепуха, история педагогики знает немало случаев, когда вполне оправдывалось физическое наказание, а просто не могла себе простить, что сорвалась, и считала это проявлением слабости.
— Не ревите! — сказала Броня. — Я верну вам помаду, только скажите, пожалуйста, кому это в голову пришло раскрасить скульптуры. Ведь это профанация…
— Да, профанация, — всхлипывая, сказала одна из сестричек. — Никакая не профанация! Нам Рустем разрешил…
— Раскрасить лица?
— Да! Если, говорит, трусики измазали лопухами, — сказала другая, — то почему бы и лицо не покрасить?..
— А кто трусики придумал покрасить?..
— Это я придумала, — сказала первая с гордостью, и глаза ее, еще полные слез, радостно заблестели.
— Нет, я трусики придумала, — вмешалась другая.
— Нет, я!
— Нет, я!
— Я-а-а-а-а-а-а!
— Нет, я-а-а-а-а-а!
— А-а-а-а-а-а-а-а-а! — завопили сестры, стараясь перекричать друг друга.
Они бурно развеселились, словно не плакали вот только что, и еще пуще расходились, оттого что и другие девочки присоединились к ним. На весь лагерь неслось «А-а-а-а-а-а-а-а-а!» с такой пронзительной силой, что Броня заткнула уши и при этом невольно улыбнулась. Она готова была простить им бессмысленный экстаз, в котором было что-то заразительное. Будь она девчонкой, она бы, наверно, не удержалась и тоже присоединилась к этим обезьянкам. Какая это радость почувствовать полную свободу и орать, не испытывая стеснения, выкладываясь во всю силу своих молодых глоток! Броня отметила про себя, что сестрички быстро забыли про слезы. Все же дети незлопамятны, подумала она. И это очень важное обстоятельство, которое надо учитывать в процессе воспитания. Она дала девочкам вволю накричаться, а когда наступила пауза, вернула им помаду и сказала:
— Как это ни печально, в таком виде скульптуры уже не годятся для пионерского костра. Может быть, они еще пригодятся для кружка художественной лепки. Но с этим — после. А сейчас живо в умывалку — и готовить флажки. А ты, Робик, что здесь болтаешься? Я же сказала: всем шрифтовикам — на лозунги и транспаранты!
НУЖНА ЛИ КОСТРУ ВЕНЕРА МИЛОССКАЯ?
Броня обошла зеленый театр и увидела Рустема. Он сидел на скамейке, уперев подбородок в узкие смуглые ладони.
— Вы здесь, значит, сидите, — сказала Броня, подчеркивая «вы», как не обращалась к нему даже сразу после знакомства, — сидите и подслушиваете… — Рустем уставился на косу, но Броня перекинула ее за спину.
— Не считаете ли вы, что подслушивать не очень красиво?
— Я хотел вмешаться, но девочкам было так весело…
— «Весело»? А вы знаете, что девочки так размалевали скульптуры, что теперь их нельзя выставлять на костровой площадке? И это вы их подбили..