Жизнь сразу вошла в свои берега. И странно — прошла головная боль, чуть было не склонившая ее к мысли, что она заболела и должна будет слечь. Она широко вздохнула от прилива энергии. И с благодарностью вдруг вспомнила некоего, по всей видимости, сумасшедшего человека, на встречу с которым ее затащили как-то ее приятели-студенты. Где-то в подвальном помещении ЖЭКа, в красном уголке, этот высокий, худой, большелобый, с мерцающими, в себя устремленными глазами человек ораторствовал четыре часа, сопровождая свою декламацию длинными движениями тонких, нервных рук, порой вскидывая выше головы свои сухие ноги, демонстрируя гибкость своего тела, которое он разработал собственной системой гимнастики. Понимая всю псевдонаучность его рассуждений, Броня все же ушла с этой встречи с чувством головокружительной уверенности, что человек может все. Она с неделю жила под впечатлением встречи с этим, в сущности, престарелым ребенком, жившим в своем абсолютно свободном, ничем не стесненном мире возможностей, в котором человек может подчинить себе не только свою душевную жизнь, но и физиологию.
«Есть ли пределы человеческих возможностей? Можно ли переделать самое себя? Других? Использовать кое-кого как материал для приложения усилий. Постановка на эксперимент».
Глава 4
СВИДЕТЕЛИ «СИНИСТРИОНА»
ВОЗДУШНЫЕ АКРОБАТЫ
С полчаса они пробирались тропками, и все это время Броня не умолкала.
— Я человек несуеверный, но честное слово, происходит какая-то чертовщина. И ты наверняка это знаешь, но играешь со мною в прятки, как будто это мое личное дело, как будто это не касается жизни лагеря. Я официально тебе заявляю: если так будет продолжаться дальше, я вынуждена буду принять серьезные меры. Какие? Об этом ты узнаешь в свое время. Сегодня утром я уже кое-что прояснила для себя. Теперь посмотрим на это с другой стороны…
Самое невыносимое — он слушал ее с терпением и добротой. Он просто убивал ее своей вежливостью. Он отклонял ветки на уровне ее глаз, словно они угрожали не ему, увечному, а ей, сильной, легкой и точной в движениях. Он подбадривал ее кивками и очень приветливо поглядывал на ее вздернутый носик, тут же соскальзывая на кончик ее косы, болтавшейся у пояса. Говори, дескать, говори, забавляйся, ты умница, а сейчас ты играешь, и неплохо играешь, а вообще-то ты умница и сама это знаешь, и симпатичная умница, и ты мне нравишься, у тебя такая серьезная славная мордашка, но я тебя слушаю, слушаю, очень внимательно слушаю.
Внезапно Рустем схватил её за руку и задержал возле березки.
— Ты ничего не заметила?
Нет, а что? — испугалась Броня.
— Я имею в виду березку. Не правда ли, хороша?
— Березка?! — удивилась Броня, сбитая с толку. Значит, все, что она говорила, он просто пропускал мимо ушей.
— Я не могу объяснить, почему мне нравится эта березка. Просто хочется смотреть на нее, и точка. А вот на эту сырую ложбинку с желтыми камышами смотреть противно. Ты не знаешь почему? Я тоже не знаю. Я просто отворачиваюсь от нее и не смотрю — и в этом ответ…
Броня всплеснула руками. Она ему про Фому, а он ей про Ерему!
— Послушай, Что со мной однажды случилось, — продолжал Рустем, восторженно потирая руки. — Однажды я задремал в лесу и проснулся оттого, что кто-то шевелился в моем кармане. Это был бельчонок. Он нагло влез туда, почуяв кедровые орешки. Я оттопырил карман, и он преспокойно вылез оттуда, зажав в щеках орех. Что ты на это скажешь?
— В огороде бузина, а в Киеве дядька — вот что я скажу!
— Ну да, ну да, конечно, — промямлил Рустем, поднял с земли листок дуба и вдруг, опять воодушевившись, спросил: — Не напоминает ли тебе что-то листок?
— Я вижу — тебе все до лампочки, о чем я говорю…
— Посмотри на его силуэт: не правда ли, он повторяет крону самого дуба? Даже в таких мелочах видно, как природа заботится о сохранении вида. Это печать, знак, иероглиф индивидуальности…