— О, черт возьми! — заорал Мук. Он опомнился наконец и закрыл экраны Лаюмы.
Наступила тишина, на фоне которой возникали удары угасающей грозы. Лаюма находилась в долгом обморочном торможении. Из строя вышли ее сигнальные системы, но продолжали функционировать биофракции в пластических структурах. Внешне она пострадала немного. Зато умирание пришельца являло собой страшную картину. Оно шло судорожными толчками. Шумы то бурно усиливались, то затихали. Путались, рвались пленчатые крылья. В агатовых глазах угасал блеск. От крыльев остались цветные лохмотья…
ТОРЖЕСТВО СМЕРТИ
Смерть торжествовала. В покое застыли обломки еще недавно красивой, яркой, буйной жизни. Останки тела смешивались с опавшей листвой, принимая вид окружающей среды. С разных сторон уже торопились на пиршество смерти новые существа — грудобрюхие карлики. Они суетились, обнюхивали, изучали своими усами тело покойника, окостеневшего, ставшего похожим на мертвый обломок среди мертвых обломков, рассеянных на поверхности планеты. Вокруг него уже бесчинствовала новая жизнь. Коричневые, в крепких панцирях, мощно сбитые, с крохотными головками, оснащенными страшными челюстями, с хорошо скоординированной системой ног, карлики проворно сновали вокруг поверженного великана, сбивая слюдяные участки, крыльев, отсекая все лишнее, что может мешать движению. Уцепившись с разных сторон, они с поразительной легкостью сдвинули с места и поволокли великанскую тушу.
И все это в сладострастии любознания, которое заглушает даже страх смерти, в сильнейшем возбуждении наблюдал Мук, клокоча от жажды нового — самой сильной страсти, оставшейся клиастянам в наследство от прошлых поколений. Только этой страсти клиастяне были обязаны тем, что сохранились и не погибли на охладевающей планете. Дерзание мысли устремляло их в будущее, в котором сверкала тайна, разогревая тлеющие искры жизни, оправдывая и придавая смысл их скудному, лишенному соков существованию. Ибо что же еще могла им дать бедная, бедная, бедная жизнь? В утешение и радость им остался только разум, мысль, тонкой плесенью расцветшая на зыбкой плазме, мысль бессмертная, самородящая, живущая за счет нераскрытых тайн Галактики. Мысль жила и росла, питаясь этим единственным источником — голодом познания, приобревшим силу инстинкта…
«О ГОРЕ МНЕ, ГОРЕ!»
Теперь мы поймем, почему Мук, захваченный разыгравшейся перед ним трагедией, забыл о страданиях Лаюмы. Он вспомнил о ней лишь тогда, когда свирепые карлики скрылись с тушей крылатого великана.
С ней случилось что-то непоправимое. Ее экраны были плотно закрыты — об этом он успел позаботиться, — но плазма утеряла свою прозрачность и подернулась синевой, и это он заметил только сейчас. Это были признаки болезни, нарушавшей стыковку органических фракций с пластиковой тканью, той самой болезни несовместимости, которая была побеждена еще на заре Холодной эры в истории Клиасты благодаря открытиям медицинской биохимии. И вот эта болезнь — Мук, по совместительству еще и магистр медицины, сразу определил ее — проступала на нежных тканях Лаюмы.
— О горе мне, горе! — вскричал Мук, когда понял, что про'-изошло. — Вот до чего довела меня беспечность!
Мук направил на Лаюму поток биостимуляторных лучей, но они вызвали только реакцию в пластиках. Пульсация органических частей была лишена полноты. До самой нижней отметки упали ритмы бипсов, плексов и рагд. Это была клиническая смерть. Мук в отчаянии метался. Что делать? Блеснула мысль — включить последнюю запись, сделанную тогда, когда он не слышал ее, увлеченный своими наблюдениями. Вот она — шероховатая, стершаяся запись, исполненная сокровенной силы страдания: