— Признаться, я спросонья толком не разглядел. Ну, конечно, голос памятный, крепкий бас. Глаза — истовые. Огнем горят, как у верующих. Да, пожалуй, узнал бы. А зачем это вам, простите?
— Из тюрьмы сбежали трое — дело давнее, двух поймали, а третий до сих пор скрывается…
— Ах, батеньки! Неужто в самом деле он? Да, да, да! Слыхал я что-то, еще в прошлом году говорили. У них, говорят, и лодка была припрятана в камышах, да их с вертолета засекли. Прелюбопытнейшая история! Помню, помню, много разговоров было… Чего же это вы стоите? Садитесь, мы сейчас чаек сообразим.
— Некогда нам, уважаемый. Тут вас аккурат в сельсовет приглашают. Проверить надо. Ну, там ничего особенного. Как раз насчет ночного гостя касается, а вы как свидетель, значит, расскажете, что и как… Для выяснения обстоятельств.
— Так ведь он о себе ничего не рассказывал, а я, признаться, не посчитал удобным любопытствовать. Вижу, человек устал, возбужден немного.
— Обо всем этом и расскажете в сельсовете.
— Раз нужно, так я живо… Вот ополоснусь в ручейке…
— Н-не надо, там и ополоснетесь…
— Это где же?
— В сельсовете…
— Ну, тогда я чаёчек…
— Н-не надо…
— Что — не надо?
— Чаёчек… Там вас угостят…
— Где же?
— В сельсовете.
— Это что же, сельсовет у вас рядом с чайной?
— Все там…
— Ну что ж, я тогда налегке, пожалуй…
— Вещи все с собой придется…
— И вещи? Мы что же, больше не вернемся?
— А это как майор скажет… Может, и отпустит…
— Простите, это как все понимать?
— Так и понимать… Мартын Иваныч, забирай-ка все вещички и… сюда, а то, сам говоришь, у тебя работы еще много…
Вскоре доктора привели к дому сельсовета, закрытому по случаю субботнего дня. Лейтенант открыл двери, прошел в темную комнату и зажег свет.
— Вот тут, папаша, и подождите. Не беспокойтесь, долго сидеть не придется. Только субботу и воскресенье, в понедельник отпустят. Начальства нет сейчас, а то бы, глядишь, и раньше разобрались. Тут на всякий случай ставни закрыты, так что не беспокойтесь. Где же еще по деревне, чтобы отдельное помещение для участка? Не положено по штату. Вещички пусть остаются, а чемоданчик…
— Простите, это докторский чемоданчик, по старой привычке — куда ни поеду, всегда с собой. Мало ли чего? С кем что случится, а тут набор для оказания скорой помощи..
— С собой, значит?
— С собой, дружок.
— В случае с кем плохо?
— Ага, на всякий случай.
— На случай… Ну ладно, мы возьмем с собой. На всякий случай. Аппарат, бинокль тоже возьмем. Ну, а мешочек можно оставить… Вы не волнуйтесь, папаша, может, кто из города машину прикатит в понедельник. Два дня всего подождать…
— Если это надо для выяснения, два дня ничего не решают в жизни человека. Явное, конечно, недоразумение, но интересно, знаете. Друзьям будет что рассказать…
— Вот именно. Вы расскажете, они послушают, с нас начальство спросит — пожалуйста, приказ выполнен. Вот ведерочко с водой — питье, значит, а другое — по нужде, когда приспичит. А это вот журнальчики — почитаете, чтоб не скучно. Отдохнуть если, можно на скамеечке. Одним словом, разберетесь. За телефончик не беспокойтесь — не работает. Значит, претензий нет?
— Какие же могут быть претензии? Я вам очень признателен. Очень бы я только попросил вас книгу оставить — я занимаюсь сейчас подготовкой переиздания…
— Эту вот, что ли?
— Я уже страничек семьдесят успел просмотреть, и так мне здесь легко работалось…
Лейтенант полистал книгу.
— Цифры тут всякие, формулы… Нет, эта книжка вам здесь без надобности. Вы лучше журналы почитайте…
ДЕЛО СДЕЛАНО
Закрыв двери на запор, лейтенант и лесник обошли избу сельсовета и остановились в задумчивости. Лейтенант полистал книгу. Лесник открыл чемоданчик — бинты, шприц, склянки, ампулы, пинцет, вата, марля, таблетки.
— Что мы делать с этим будем? Спрятать в сенцах, что ли?
Лесник спрятал вещи в бурьяне.
— Мне итить, что ли?
— Иди, что же еще…
— Ну ладно, раз итить, пойду, значит…
— Дело сделано. Можно до дому подаваться.
— Это я понимаю. Я и пойду, раз, значит, дело сделано.
— Иди.
Постояли, не трогаясь с места. Повздыхали.
— Интересно, сельмаг открыт сейчас? — спросил лесник.
— Утром сынишка бегал — не было ее там, с отчетом уехала…
— А может, вернулась?
— А тебе зачем?
— Я ей должен тридцать семь копеек.