…Москва устроила молодому композитору настоящую овацию. Симфония "Зимние грезы", первая русская лирическая симфония, исполненная в Восьмом симфоническом собрании Музыкального общества под управлением Николая Рубинштейна, встретила такой сердечный прием, что Чайковский поначалу растерялся.
Он выходил на сцену "небрежно одетый, с шапкой в руках, которую нервно мял, очень неловко и неизящно" раскланивался, вспоминал впоследствии кто-то из присутствовавших в концерте.
Однако в Петербурге знали и ценили творчество Чайковского. Прежде всего члены кружка "Могучая кучка", возглавляемого замечательным композитором и пианистом Милием Алексеевичем Балакиревым.
Творческое кредо "Могучей кучки" можно выразить словами Модеста Петровича Мусоргского, одного из самых ярких ее представителей: исследовать "тончайшие черты природы человека и человеческих масс… вот настоящее призвание художника". Эту заповедь Мусоргский сделает программой всего своего творчества.
Знакомство Чайковского с Балакиревым состоялось в год исполнения "Зимних грез". Не раз бродили они вдвоем по Москве, беседуя о музыке, о назначении художника, о великой и благородной миссии всего искусства, которую оба видели в служении народу. Уже тогда Балакирев понял, как подчас опрометчивы и резки суждения его соратника по "Могучей кучке" Цезаря Антоновича Кюи, обвинявшего Чайковского то в сухости, то в отсутствии вдохновения, то в неразборчивости в выборе тем.
"Да он же настоящий талантище, глубокий, самобытный, очень национальный, — думал Балакирев. — Правда, его нет-нет нужно подправлять, помогать идти правильной дорогой. Тем более что в Москве нет такого стойкого и единодушного в своих идеалах товарищества, как наша "Могучая кучка".
— Я вам очень советую попробовать ваши недюжинные способности в программной музыке, — в одну из прогулок осторожно заговорил Балакирев. — Не думайте, что программа будет сдерживать полет вашей фантазии. Напротив, она снабдит ее еще более крепкими и надежными крыльями.
— Но я отнюдь не против сюжета в музыке. Наверно, вы, Милий Алексеевич, поняли это, прослушав мою симфонию. Однако же жизнь человеческой души, вбирающей и пропускающей через себя весь наш мир, волнует меня еще сильней, — признался Чайковский.
— Очень хорошо, любезный друг. Однако отстранитесь немножко от себя, проникнитесь болью другой страждущей души, живописуйте, наконец, события, приведшие к катастрофе. Да ведь у меня, ей-богу, есть для вас просто великолепный сюжет. — Милий Алексеевич даже задохнулся от нахлынувшего восторга, распахнул полы своей медвежьей шубы. — Признайтесь, Петр Ильич, вы давно перечитывали "Ромео и Джульетту" Шекспира?..
В тот же день Чайковский купил в книжном магазине Улитиной томик трагедий Шекспира, с которым поспешил уединиться на своей новой квартире в Крестовоздвиженском переулке и всю ночь проплакал над судьбой несчастных Ромео и Джульетты, чья юная любовь была принесена в жертву давнишней вражды между двумя знатными веронскими семействами.
"И все равно истинная любовь сильней всего: сильней ненависти, сильней смерти, — думал Чайковский. — И я покажу, я обязательно покажу, что на свете существует именно такая любовь…"
Как только кончается жестокая кровопролитная битва между Монтекки и Капулетти, все вокруг заполняет нежная, страстная, целомудренная тема любви Ромео и Джульетты, которая убеждает слушателя в том, что никому не дано сокрушить, сломать такую любовь.
Увертюру-фантазию "Ромео и Джульетта" Чайковский написал стремительно быстро — за каких-нибудь два месяца — и посвятил Милию Алексеевичу Балакиреву, которому отправил в Петербург клавир.
И Мусоргский, и Римский-Корсаков, и Бородин, и могучий, словно из былины, богатырь Владимир Васильевич Стасов, великий русский критик, разделявший идеалы "Могучей кучки", с удовольствием слушали Балакирева, непременно проигрывавшего при каждом собрании кружка посвященную ему увертюру. Однако все они с нетерпением ждали приезда в Петербург автора, мечтая услышать "Ромео и Джульетту" в его исполнении.
Когда такой час настал, Чайковский так оробел и стушевался в присутствии новых друзей, что за рояль опять-таки пришлось сесть Милию Алексеевичу.