Он складывает меню и отодвигает на другой край стола, тяжело вздыхая.
– Верно. Я и в первый раз тебя услышал.
– Может быть, поговорим об этом как-нибудь потом? – спрашиваю я, оглядываясь на человека за соседним столиком – тот уже с минуту пытается привлечь мое внимание. – Когда я не буду на работе.
Майлз плотно сжимает губы.
– Звучит совершенно бессмысленно. – Встав с места, он останавливается напротив меня, запах его дорогого одеколона наполняет мое личное пространство. – Видимо, до встречи.
Он уходит.
Я чувствую себя полным дерьмом.
Мысленно отмахнувшись от всего этого, я подхожу к соседнему столику, наливаю мужчине еще порцию кофе, потом возвращаюсь в раздаточную.
– Что это было? – спрашивает Рейчел, наливая в стакан апельсинового сока. – Почему он ушел?
Сделав глубокий вдох, я смотрю на часы.
– Он уже некоторое время как запал на меня. Несколько недель назад мы переспали, а потом я стала динамить его.
Ее алые губы складываются в кривую улыбку.
– Ты ужасно плохая девушка.
– Я не плохая, я жестокая.
– Не-а. Ты не жестокая, ты просто слишком сурово к себе относишься. Мужчины постоянно делают такие подлянки. А мы, сделав что-то подобное однажды, потом по нескольку месяцев грызем себя, – говорит она. – Брось это, солнышко. Он это переживет, как все они. И давай не сбрасывать со счета то, что ты динамила его, а ему хватило духу явиться к тебе на работу, чтобы получить твое внимание. С ним что-то не так, поэтому не ешь себя с хвоста, ладно? Ты не смогла идеально справиться с этой ситуацией, но и он не справился тоже. Понимаешь? Вы квиты.
Вздохнув, я отвечаю:
– Я люблю тебя, Рейч.
– Я тоже тебя люблю, Риц. – Она коротко обнимает меня за плечи, потом берет поднос с апельсиновым соком и направляется к седьмому столику.
Остаток утра смазывается в единое пятно, и это даже неплохо. Мы переживаем обычный «час пик» в восемь утра, потом подъезжает туристический автобус, полный пенсионеров, которые прибыли из самого Рено, чтобы отведать наших знаменитых блинчиков с корицей.
Ближе к вечеру я возвращаюсь домой с ноющими ногами и непрекращающейся зевотой. Я уже собираюсь провести остаток дня на диване в виде овоща, когда Мелроуз пишет мне и просит выгулять Мерфи.
Я стягиваю с себя одеяло с узором в виде зебровой шкуры, сползаю с дивана и зову самого балованного в мире мопса, одновременно снимая с крючка возле двери его поводок. Раздается перестук когтей по плитке и звяканье жетонов на ошейнике, а секунду спустя песик пытается запрыгнуть мне на руки. Я прицепляю поводок к его ошейнику и направляюсь наружу. Выйдя за ворота, я оказываюсь возле почтового ящика.
Я сую руку внутрь и достаю небольшую стопку спама, счета и последний номер «Vogue» – его выписывает Мелроуз.
Мерфи мочится на ствол ближайшей пальмы.
Жизнь продолжается.
Глава 24. Исайя
Сегодня я едва не погиб. Конечно, этот риск всегда присутствует здесь, в стране авианалетов, наземных мин и взрывников-смертников, но это было другое. Сегодня были ранены четырнадцать моих человек. У меня на глазах.
Но один из нас, рядовой Натаниэль Янссон, заплатил окончательную цену.
Войне плевать, сколько тебе лет и насколько ты отважен. Войне плевать, насколько упорно ты работаешь и насколько сильно любишь свою родину. Войне плевать, ждет ли тебя дома женщина и сколько месяцев осталось до рождения твоего первого ребенка.
Это мог быть любой из нас, но сегодня это был Янссон.
Хотя он был молод и зелен, он должен был стать одним из лучших. Я знал это. Я видел это в нем. Может быть, он и был новичком, но в его глазах горели огонь и решимость, каких я никогда прежде не видел. А теперь от него останется лишь ребенок, который только из вторых рук сможет услышать рассказ о том, каким отважным героем был его отец.
В ушах у меня все еще звенит, и нет времени сидеть и обдумывать случившееся. Не прошло и половины суток после нашего возвращения с сирийской границы, как наша база оказалась в осаде. Вспышки света и последовавшие затем оглушительные взрывы и крики в ночи будут преследовать меня в кошмарах до конца жизни, но помимо этого со мной случилось нечто странное.
Посреди всего этого хаоса, в те мгновения, когда я не был сосредоточен лишь на том, чтобы просто выжить, я ловил себя на том, что думаю о ней.
О Марице.
Подобная близость к смерти что-то делает с человеком, заставляет его заново оценить свои приоритеты и то, чего он действительно хочет от жизни. Она вынуждает его задаться вопросом: действительно ли жизнь, которую он ведет, имеет хоть какое-то значение? Или он просто дрейфует по течению, веря, как последний дурак, в собственную ложь – в то, что он счастлив в одиночестве, в то, что никто другой никогда не будет ему нужен дольше, чем на одну пьяную ночь в номере отеля?