– Я не сказал, что мы встречаемся, – возражает Йен, и в его тоне звучит явное смущение – как обычно, когда его ловят на вранье.
– Но ты отчетливо дал понять, что это так. – Я обращаюсь к брату, но смотрю на нее. – Видишь, Марица? Он – лжец, искусный манипулятор. Ты не должна встречаться с ним.
– Я и не встречаюсь. – Ее прекрасное лицо заливается краской, на нем появляется гримаса отвращения, когда она смотрит на нас обоих. – Я не встречаюсь с Йеном. Мы просто друзья.
– Хорошо. Ты заслуживаешь лучшего, чем этот подонок, – говорю я.
– Можно подумать, ты чем-то лучше, – фыркает Йен.
Развернувшись к нему, я сгребаю его за грудки, впечатываю в стену и хорошенько встряхиваю, пока с его лица не пропадает эта долбаная поганая ухмылочка.
– Эй, эй, эй. – Кто-то хватает меня сзади за рубашку и оттаскивает прочь.
Калиста.
– Какого черта вы двое тут творите? Устраиваете разборки? В больнице? Вы что, свихнулись оба? – Наша сестра упирается ладонью в грудь Йена, не давая ему делать резких движений, пока он стоит так, кипя от злости.
Ему повезло, что я не расколол его поганую башку.
– Извините, но я вижу, что приехать сюда было плохой идеей. Мне нужно идти. – Марица направляется прочь, прежде чем кто-то успевает остановить ее.
– Это та девушка, которая тебе так понравилась, Исайя? – спрашивает Калиста. – Девушка с концерта? Откуда она знает Йена?
Марица на долю секунды оборачивается, словно услышав мою сестру, но потом скрывается за углом.
И как бы меня ни бесило то, что я не успел сказать самое главное и все ей объяснить, но, по крайней мере, она сама, своими глазами увидела, какой лицемер мой братец. Если я заставил ее хотя бы задуматься о том, стоит ли встречаться с ним… значит, я уже одержал маленькую победу.
Но война еще не окончена, и я буду продолжать сражаться.
Я буду сражаться до тех пор, пока снова не завоюю ее.
Глава 42. Марица
– Спасибо, что решил встретиться со мной сегодня, – говорю я, когда Йен входит в «Кофейное зерно» на бульваре Сан-Винсент. Мне кажется весьма уместным провести этот разговор здесь, где мы впервые встретились «официально». – Как твоя мама? С ней все в порядке?
Он садится.
– Да. Сегодня ее выписывают домой. Врачи полагают, что она приняла что-то, несовместимое с ее лекарствами, и как только они это выяснят, то сразу отпустят ее.
Я прижимаю руки к груди.
– Очень рада это слышать.
– И прежде чем ты что-нибудь скажешь, – продолжает Йен, – позволь мне извиниться за вчерашнее. За Исайю. Не следовало вмешивать тебя в это, и мне неприятно, что он заставил тебя испытать подобную неловкость.
– Тебе не нужно извиняться за своего брата, – возражаю я, отметив, как он сразу же попытался возложить всю вину на Исайю.
– Извини. – Его полные губы изгибаются в улыбке. – Давняя привычка.
– Но я хотела поговорить с тобой о том, что он сказал… О том, что ты рассказывал обо мне своей маме и собирался представить меня своей семье…
Он садится прямее и пристально смотрит на меня.
– Мне казалось, будто я ясно дала понять, что не хочу встречаться с тобой. И ты говорил, что считаешь меня просто другом.
Проведя ладонью по своей гладко выбритой щеке, он сверкает обезоруживающей улыбкой.
– Да, полагаю… полагаю, мои чувства изменились, Марица. И я немного забежал вперед.
– Почему ты пытался внушить ему, будто мы с тобой встречаемся?
Он пожимает плечами.
– Я не знаю, почему он истолковал это так.
Я начинаю понемногу видеть сквозь его маску то, что таится за ней – кусочек за кусочком, частицу за частицей. Эти мелкие нюансы его речи, слова, которые он использует. Глупо, что я не замечала этого раньше, но теперь я уже не могу перестать их видеть.
– В любом случае я хотела поговорить с тобой сегодня, потому что как следует обдумала ситуацию, – говорю я. – После того, что случилось вчера, мне не кажется хорошей идеей продолжать нашу дружбу и дальше.
Лицо Йена мрачнеет, глаза темнеют от недоверия.
– Ты не можешь разорвать нашу дружбу, Марица. Разве так поступают?
– Это не разрыв. Я просто не хочу вызывать еще больше трений между тобой и твоим братом. Не хочу создавать у тебя ложное впечатление относительно моих намерений, – поясняю я. – Сейчас мне кажется, что всем нам будет лучше, если мы просто пойдем каждый своей дорогой.
Его сжатые челюсти размыкаются, он откашливается и окидывает взглядом зал. Ему не требуется ничего говорить – я вижу его суть, словно под увеличительным стеклом.