Дверь тихо отворилась, и я шагнула в кабинет.
Массивный стол, за ним пустое кресло, за креслом внушительный книжный стеллаж, в окно стучит косматый вяз, тень от листвы гуляет по стенам, где-то пиликает точное время.
Вот в дальнем конце стеллажа зашевелился сноп лучей, отброшенных закатом, и отделилась от него загадочная белая фигура.
- А, вот и вы! Прошу, присаживайтесь поудобней! - Фигура указала на диван, подождала, пока я приземлюсь, уселась рядом.
Мое лицо непроизвольно расплылось:
- А где же ваши длинные усы?
Старик сощурил узкие глаза:
- Не нравлюсь без усов?
- Немного непривычно.
- Усы - дело наживное, но здесь они мне точно не нужны.
- Здесь, это где?
- В нашей клинике нервных болезней.
- А что я тут делаю?
- Ваши родители устроили вас к нам после "несчастного случая" в Пацифиде.
- Несчастного случая?
- Да, вы упали с большой высоты и потеряли сознание.
- Что было дальше?
- А дальше вы пришли в себя, но оказалось, падение имело последствия, такие как спутанное сознание и частичная потеря памяти, а потом у вас открылся бред. Вы без конца твердили про Зот-Оммог и Мер-Каабу, рвались к какому-то истоку.
- Вот как!
- Увы, ваша реальность закончилась с вашим падением.
- А как же мои апартаменты? Меня только что собирались туда проводить?
- Санитарам велено вам подыграть.
- Вы хотите сказать, что номера 1192 не существует?
- Именно так. В нашей клинике номера 1192 не существует, а вашу палату мы называем К-Наа. Хотите знать, почему? - Вы всю дорогу повторяли это слово, вот оно и приклеилось, во всяком случае, к вашим несчастным соседям по палате. Так что теперь это палата К-Наа.
И старик неожиданно рассмеялся, обнажив ряд мелких, но крепких зубов.
- А что со мной на этот раз? Почему я опять валялась на полу?
Я чувствовала себя на редкость странно: ни паники, ни сожаления, ни страха; покой и приятное чувство комфорта, и радость оттого, что рядом дед, а значит, мне ничего не грозит.
- Я что-то принимаю? Уж больно все это нереально.
Старик достал платок, прочистил нос:
- Вы пытались бежать, поскользнулись, упали. На вопрос номер два отвечу "нет". Вы только поступили, и мы вас наблюдаем. Назначение зависит от диагноза, а диагноз - от результатов обследования.
- Обследуете, значит? - Произнесла я легкомысленно.
Вертлявая скользкая мысль теребила мозги и не давала себя сформулировать. Все происходящее казалось несерьезным и напоминало детскую игру "веришь - не веришь", да и старик никак не тянул на главврача: то нос продует, то затылок почешет, то хмыкнет в самый неподходящий момент. Огорчало одно: клиника нервных болезней, похоже, была самая, что ни есть настоящая, и это путало мой радужный настрой.
Старик повернул ко мне лицо и неожиданно брякнул:
- Дангэ туррэ фа?
- Трокк! - Ответила я рефлекторно и опешила. - Откуда я знаю этот язык?
- Ну, знаешь, и знаешь, - отмахнулся он, - нам нужно торопиться: сейчас сюда придут врачи.
- Я так и знала: ты ненастоящий!
- Это как посмотреть! - Старик достал из кармана еще один платок, вытер им лоб. - Неизвестно еще, кто из нас настоящий!
И тут до меня дошло:
- Послушай, дед, а ты, часом, не галлюцинация?
Старик сел на диван, хлопнул ладонями по коленям и громко рассмеялся:
- Нет, ну это положительно дурдом! Мер-Кааба для нее настоящая, Зот-Оммог настоящий, шестирукий усач настоящий, а я, значит, - галлюцинация!
Он так истошно хохотал и топал ногами, из глаз его текли ручьи, все тело сотрясалось и ходило ходуном, и на секунду показалось, что старику не хватит кислорода. Был даже момент, когда я волновалась за его душевное здоровье. Насмеявшись вдоволь, дед еще раз прочистил нос, грязным платком вытер глаза, пригладил растрепавшиеся волосы, отдулся.
- Давно так не смеялся!
- Стоп! Я ведь ни слова не сказала про шестирукого усача! - Вперив руки в бока, я висела над дедом и коршуном буравила его лицо. - Признавайся, кто ты есть и куда меня звал на своем дурацком языке!
- Так ты идешь?
- А у меня ест выбор?
- Выбор есть всегда! Можно покаяться перед родителями, сказать, что все придумала, что больше так не будешь, пройти пару тестов и вернуться домой пристыженным унылым проходимцем, можно остаться здесь, пройти полный курс, пролечиться и выйти отсюда годков через пять социально-адаптивным идиотом, а можно пойти со мной и начать все сначала.
Мой рот скривился невротическим зигзагом:
- Один раз уже начала. Чем это кончилось, ты знаешь.
- Ты в начале пути, никто не обещал, что будет просто.
- Когда идти?
- Сейчас.
- Навсегда?
- Навсегда.
Дед подошел к стеллажу, нажал какую-то пружину, полки разъехались, обнажая проход в другое помещение.
- Уж так устроен этот мир, - бросил он через плечо, - если ты говоришь о Мер-Каабе, тебя положено лечить, а если рассказываешь о Киннари - ты здоровый член общества, знакомый с индуизмом. Ох уж этот Мидгард! Здесь можно говорить лишь то, что можно слушать!
ТРИ ГОДА СПУСТЯ
Стадион колыхался и гудел, словно гигантский улей, трибуны пели, скандировали, снова пели, танцпол вздымался лесом рук.
На исполинских табло птица радужного оперенья ритмично поднимала - опускала крылья.
Две пирамиды-голограммы парили в воздухе, источая голубоватое свечение.
Динамики ухнули:
- Break the chains!
И толпа подхватила:
- Break the chains!
Tear the veil! - Пропела я в микрофон, и тысячи голосов ответили:
- Tear the veil!
- Cut the cord! - Воззвала я к трибунам, и в ответ раздалось:
- Cut the cord!
Я стояла на сцене, раскинув руки, а подо мной колыхалось и дыбилось море людское, обрывками пены взлетали на воздух и лопались крики толпы.
Счастливая! - Гудел в ушах знакомый голос, и три пары невидимых рук аплодировали в унисон. - Теперь ты можешь говорить, и не бояться, что тебя услышат!
Что же произошло за последнее время? Ничего особенного - я родилась и прожила три года. Едва перешагнув порог лечебницы, я сбросила кокон пережитых лет и вольной птицей выпорхнула в мир. Старик, как водится, исчез, не оставив ни направления, ни напутствия, ни благословения. Что помню?
Первый жадный вздох - осенний запах влаги, такой насыщенный и терпкий, с примесью хвои и прелой листвы, с грибными нотками и грубоватым ароматом древесины.
Мой самый первый взгляд на мир - седое солнце за верхушками деревьев, размазанное полотно небес, набухший лес и брызги с набежавшей тучи.
Мой первый звук - вздох ветра, треск упавшей ветки и крик встревоженной сороки.
Мой первый робкий шаг - по бурому ковру в глубокий мох с трухой и соком давленой калины.
Где я сейчас?
На сцене, над толпой, среди гигантских пирамид и птиц с небесным опереньем.
Что делаю?
Рассказываю сказки о Мер-Каабе.
Передо мной колышется прибой из миллиона рук и голосов, и словно Пацифида в океане утонут в нем обломки прежней жизни.