— Считаешь, что мозг её работает лучше твоего, а потому обращаешься к тому, чьё явление лишь результат вечного времени в бесконечности?
— Времени, — акцентировал падальщик.
Архонт опирался на крылья, дабы подняться. Пусть они и казались тонкими по отношению к его телу, пусть пальцы на широкой перепонке слишком длинные, но сил хватало поднять тело носителя, будь то в воздух, будь то лишь с земли.
Шёлк струился, скрывая безобразие ног и начало хвоста. Не скрыл крылья, которыми тянулись в разные стороны. Не скрыл руки, где свободная из них прошлась когтистыми пальцами по голове и тёмному волосу, дабы растрепать, дабы убрать пряди с лица и превратить их в листья, смотрящие острыми концами в спину, куда-то позади.
В ветвистые бесформенные лапы он отдал бутылку, а из всего даров ассортимента забрал мелок. А может то был и приличный кусок мела, но только не в его лапе.
И от безобразного куска по обезображенной стене начинали плясать следы, медленно обретая плоские черты, являя схемой форму.
Рисунок вскоре начал напоминать цветок. Луковица в начале, да корней мало. Стебель, на котором ветки расходятся. Соцветие зонтиком.
— Что это?
Архонт от вопроса дёрнулся. И собеседник того не мог не заметить, и смех его сильный и недолгий как под ухом прозвучал.
— Это — система миров, — падальщик нахмурился и сложил руки на груди. Длинные уши дёргались, реагируя на шумы. Он чувствовал, что к нему стали ближе, но не слышал, как подошли. Чувствовал, что пасть зависла где-то между головой и крылом, выше; смотрел через плечо его и тяжело дышал теплом и сыростью.
— Подпиши.
— Да нет моей вины в том, что у тебя лишь один цвет имеется! — падальщик вскинул руками на потеху другу.
— Полно тебе. Чего же рассказать удумалось?
— Лишь мысли. С Мэтью... с Мэтью игры сложны, — и в думы погружённый испачканным когтём он по лицу прошёлся, след светлый оставляя. — С ней всё равно, что с тканью плотной на глазах в шахматы играть одной фигурой. Другие существа и их миры имеют много власти, но вес их не сравнится с весом тех зеркал: власть самого времени в пространстве. Одни же разрушают, другие создают. Третьи манипулируют, и часть из них — которые всего лишь ждут. И это всё она — шаг делает в любое направление, и варианты видит наперёд на каждое движение.
— Желаешь обыграть, пред тем заранее и самолично лишившись каждой из фигур, да каждой пешки.
— Естественно! Мне скучно. И только усложняя себе жизнь могу я ею полноценно насладиться.
— Тогда зачем искать ответы на дальнейшие её шаги? — он рассмеялся, щурившись. Тот голос вновь во глубь переместился, во тьму и тишину от звона капель зубов каменных об каменные стены или пол.
Архонт задумался, сверкнув глазами света фиолета. Оглянулся. Перед ним явнее стал тот странный организм, который звался другом. Больше рук, проступающих костей из-под кожи, да тёмной плоти, которая не умещалась, всё искала, куда ей деть себя, куда упрятаться. Но конечности — не тело. Из тела только знал, что два жёлтых ярких глаза у него вместо когда-то светлого металла. И больше ничего Архонт не видел, даже зрением чудовищным своим; то значит тьма была явлением не света, что отсутствует в той глубине. Совсем иное. Плетение золотого мира, материи, другое. Рассеянный в этом помещении густой туман и дым.
С шелестом серый падальщик махнул краем полотна, чтоб шёлка больше стало, будто одеяний было в несколько слоёв. Из новоявленного рукава широкого достал он маску с длинным клювом. Нацепил, чтобы скрыть нос из кости, но не улыбку из клыков.
— Зная все исходы ей также скучно жить. Так почему бы не попробовать её мне удивить?
— К чему тебе соревноваться с ней? — всё задавал свои вопросы друг. — Скука не может вечным оправданием быть для тех, кто слишком близок оказался. Ни белая фигура, ни чёрная на этом поле. Ни ты не "зло", чтобы с "добром" сражаться, да и "добром" ни для кого и ей не быть.