— И нам теперь лишь по течению плыть? — ответил падальщик, словно пропев, да шаг творя как в танце, подол ткани держа. — Не станет в мире больше зла или добра, ведь такова вселенская судьба. На каждом мрачном тусклом свете, на всякой брошенной или живой планете...
Воздухом через клыки можно не только петь. И паузы он делал свистом и слабым клёкотом, что давало время обдумать дальнейший шаг и следующее слово импровизированного представления, хоть и было оно подобно первой пришедшей в голову идее.
Падальщик желал продолжать:
— Средь тех нам оставлять следы, кто всё за нас решат, кто мы. Что для одних явится лик вселенским злом, то для других в сиянии злата сотворён. Как быть, как быть, коль нам доступно даже праведно убить?
— Поёшь, со смыслом и красиво. Но эта песнь иная, совсем нет тристортонгского плетения слов.
Архонт бросил ткань из рук, сложил крыло и хмуро кинул взгляд:
— Зачем тебе оно?
— Хочу я вспомнить, — голос стал ниже, сильнее, а глаза сияющие широко раскрылись. Словно черты больше — приближались, и слышно жадное дыхание, твердящее через клыки из стали: — Мои глаза не видят здесь фигуру ту, которая сбегала из гнезда, да и от трона, чтоб на свободе петь и флейту заставлять играть в дуэте.
Вздохнул Архонт. Заотвечал речами он чужими, для многих языком довольно сложным, непонятным. То переглядки, то смирения взгляд, но явно нежелание его душило. Как будто стороннее внимание явилось, хотя лишь он и собеседник были тут.
И всё же ритм в его слова явился. Слишком странный, почти неуловимый. Поймал мелодию, которая как шёлк его струилась, и песнь не хуже прежней разродилась.
Он крылья широко раскрыл, и их мембрану, раскинул руки; расправил плечи, дабы полной грудью делать вдох. Прикрыл глаза и пел.
Пел, как никто не мог кроме него, ни знанием, ни навыком владения; ни древним естеством. То песнь минувших дней, прошедших поколений и веков; о виде нынче полностью умершем. В одной пасти из челюстей и пары мандибул плелось чудовищное эхо умершего мира.
Пространство оно медленно собой заполонило.
Место действия
Стекло. Много стекла, окружившего весь путь. Треск и звон лишь для тех, кому довелось коснуться этого мира. И всё ради чего? Оказаться в комнате какого-то здания некой планеты, в которой не работает свет. Сейчас же царил вечер, что видно из окон стороны восхода, где облака овили плавающие в черноте неба крупицы звёзд. И даже там светлее.
А комната? Она рассказала излишками так мало. Тут сплошной бардак. Валяется одежда, всякая по стилю, разная по свежести. Архонт осматривался, ловил языком запахи и резко отшатнулся от части тряпок. Под ногами треснула стеклянная бутылка из-под пива. Падальщик вскоре обнаружил, что света не просто не было — лампы были выбиты как от напряжения. И запах ногтей.
Фыркнув и поправив на себе свой любимый плащ с капюшоном, схожий с разодранным балахоном, он поспешил уйти. Дверь поддалась легко и открыла путь в коридор. Всё в ужасающей разрухе, вершимой множеством встревоженных силуэтов, бегающих от комнаты к комнате. Нарастающий гул.
Архонт шёл вперёд, спокойно и смиренно, отшатываясь лишь от растревоженных живых. Коридоры, коридоры, лифты и лестницы, между которыми он всегда выбирал последние. Гораздо приятнее ступать когтистыми ногами по красной дорожке, устилающей путь. И он шёл. Шёл до того зала, на который указала Мэтью. Всё в полумраке, и редко у кого работают дисплеи, освещающие лишь их испуганные лица. Хрустальные люстры отражают редкость блеска окон из звёзд и пропадающего заката, окрашивая всё в мягкий алый оттенок.
— Ах, вот ты где, — зазвенел знакомый голос беловласой в униформе. Заговорила Мэтью с Архонтом столь же внезапно, сколько взяла под руку и повела к дверям. И как же от неё разило хмелем и пшеницей!
— Что ты…
Она на него шикнула. Как странно было увидеть на её белом лице чёрную улыбку.
Падальщик прятал черты своей инаковости в виде хвоста и крыльев, скрывал свечение рогов и глаз, пока Мэтью чуть ли не прижималась к его руке, сцепив со своей. Ластилась, аки кошка об мяту, заставляя запуганные тени изредка оглядываться. Он ничего не мог сказать ей в ответ. Стоило попытаться — его дёргали в очередном повороте.