Лампы выбило. Отель обесточен. Двери не открывались. Как бы Несокон ни пытался, но его когти отрывались и застревали в щелях, оставляя за собою линии крови от кусочков плоти и обнажённых костей. Он в дрожи наблюдал за движениями, освещаемыми яркими разрядами. Разряды, что проходили по каждой частичке тела, но на золотистых украшениях выбивали искры.
Кол с хрустом и скрежетом отломался от стены и со звоном вернулся в тайник напротив. Падальщик пожирал свои крылья и за его спиной плелись кости конечностей и пальцев. Тело крупнело, покрывалось шерстью. Запаздывали ноги, но прорастал хвост.
Несокон прижался к дверям. Он водил по ним фалангами, оставлял кровавые следы. Старясь изо всех сил выбраться, он кричал, надрывал до хрипа голос. В ответ звучал скрежет массивных когтей за спиной. На его плечи легли тяжёлые когтистые руки. Тогда он замер. Замолчал.
И билось эхом сердце в голове, движение собственных глаз вторило. Всё дрогнуло от низкой речи:
— Ты сказал… М-м-м… Снять кожу? — обрубок носа Архонта коснулся рёбер шеи Несокона. Мандибулы гладили его небрежный покров тела. Он чувствовал шевеление грубых порезанных губ при каждом слове: — Я могу это устроить ради тебя, мой дорогой.
Комната была хорошей. Очень хорошей, чтобы скрыть все звуки, вой, все секреты за своими дверями. Пока не появится нечто, способное их сжать одним движением лапы в прекрасном эпилоге.
Падальщик провёл рукой по своему телу, по рёбрам, разбитым громадным металлическим уродством, чуть не сравнившим его с наколотым на булавку насекомым. Они очень медленно зарастали, хрустели кости, чавкали суставы. Он глянул на кровавый след на стене, где так недавно был, на разломанные ветви пребывания.
— Если б ты знал, как ей не понравится, что ты со мной сделал… — пробурчал падальщик, да процокал языком.
Архонт, омытый кровью в тёмные тона, оглянулся в сторону стеллажей. Он вернулся к ним и швырял один за другим на пол. Всё их содержимое падало, где-то ломаясь, но, вещи некоторые пропадали во вспышках молний в его мир, в его карман; что он посчитает красивым, на память. И, убедившись в завершении, Архонт улыбнулся. Сначала он откусил часть своей руки и сожрал, выплюнув через минуты чипы. Затем взглянул на лифт.
Это было нарастающее напряжение в залах. Ни света, ни связи, лишь отблески яркости заката оставляли послевкусие после сильного скрежета где-то наверху. Но почему-то вновь противный скрип вернулся. Мощным, протяжённым. Они понимали, что лифт падал вниз. Из него сбоку выбился металлический пласт. Остановился. Тихо. Стук. Глухой цокот.
В сторону шумов смотрели сотни глаз, дыханье затаив.
Шаг за шагом, в которых опадали копыта и выходили громадные когти. Огромные руки и пальцы крыльев коснулись перил балкончика. Бей или беги… и все смотрели, затаив дыхание.
Замри.
Смотрели на чудовище, которое помахало им чужой рукой. Чудовище, одетое в чужую светловатую кожу вместо маски, прикрывающее ошмётками кожи кривые, движущиеся с хрустом рёбра.
Это были крики, ставшие фоновой музыкой. И лишняя рука в мандибулах обернулась додуманным стеблем, когда её пальцы заменяли воображению лепестки. Пальцы рук и крыльев сцепились, словно он брал в руки подолы платья. Шаг с ярким цокотом когтей. Шаг, взмах. Поток энергии разбивал путь и выбивал треском окна. Все, кто пытались остановить его, отлетали от удара хвостом в изящном повороте, а затем их головы трещали под ритмичными ударами ног. Выстрелы, бластеры, физические ружья — калечили, уродовали искорёженное тело, но не могли и на секунду задержать прекрасный танец.
Плавные повороты, тянущие когтистые ноги за собою по ступенькам, взрывающие острием красные ковровые дорожки. Он оставлял в этих следах куски костей, прилипших некогда частичек черепов.
Падальщик подпрыгнул и коснулся ногами перил. Оглянулся. Он устремился вперёд, вверх, царапая свои следы. Широким шагом, резкими рывками, унося за собою заряды молний, выбивающих из здания окна, а из живых — крики.
Всё до одного коридора, в котором стояла она. Бедная, несчастная, тонким телом закрывающая большие двери сейфа. Она держала перед собою бластер. Генкен дрожала от одного вида создания, царапающего почти до корня сломанными рогами потолок. Её оружие сияло в заряде, а Архонт всё шёл, уже едва ли танцуя, но всё выбивая когтями ритм. Ему было плевать на раны в теле. Падальщик держал руки опущенными, как и импровизированные подолы из крыльев, но всё ещё ими двигал на каждый заваливающийся шаг. Как ходят птицы, как ползут ящеры, качаясь плавно, невзирая на недавнюю пробоину в теле, которая могла бы его убить, будь он смертнее.