Мягкие перья ударили по пальцам, когда птица воспарила. Её треск обошёл ветви, множился, а затем затихал. Грузилось тишиной пространство. Нет здесь такого ветра, который будет колыхать листья, нет насекомых — редко появляются опыляющие и кормящие роботы, да сейчас без их кряхтения шестерёнок и шин.
Теперь с ней лишь ручей, журчащий по искусственным камушкам.
Пустота
Всепожирающая Бездна. Всепоглощающее чрево.
Чернила, вылитые на холст и пропустившие мелкие неровности — вот описание звёзд в этом зияющем пристанище.
Ничего не чувствуешь. Ничего не слышишь. Едва что просачивается через последнюю защитную плёнку глаз. Крепко тело. Достаточно, чтобы пережить потерю всего, что в родной атмосфере зацеплялось за каждый кусочек естества.
Сотни светил, живущих так далеко. С ними — сотни светов, которые ещё не пришли. Они забыли во времени, что есть кто-то ещё кроме их взора. Всегда есть что-то ещё, чего могут не видеть глаза, не слышать уши, не чувствовать тело.
Всегда есть кто-то ещё. Кто-то, кому довелось возвыситься. Кто-то, чьи разные глаза будут в невиденьи зреть. Будут те, кого никогда не увидеть.
И всё же...
Здесь нет ничего, кроме одиночества.
Ничего, кроме скуки.
Это твой дом.
Принц
Так много веков назад он нашёл этот плащ. Ещё во Втором Мире собрал материал, лоскуты которого оставались после разорванного мироздания, наспех зашитого, покуда некому было следить за ранами, которые даровались вселенной от парадоксов мировых.
Латателей тогда ещё не было, да и как падальщик справлялся Архонт не слишком славно, но не упрекая себя в мыслях, только думая: случилось бы в иное время ему собрать прекрасное творение, такое необходимое по сей день?
Чёрными рядами ткань, серыми, куски и белыми. Просвета нет, нет для рук или крыльев рукава. Но движениям следовал, парил материал. Прилипал. Такой же разобранный, и нити его, части его, цеплялись за тело жадным до сладкого мицелием. Так хорошо скрыл лицо очередное капюшон.
Реликвиям да артефактам дают имена. Или вещам более близким, нужным, покуда их держишь к себе ближе, чем живую душу, способную на обман. Так было с мечом, собственноручно воплощённым — он носил имя, которое шло вопреки запертому миру. Но только сей помощник давно уже в покое, и флейта близкая к нему и то чаще покидает место.
Плащ не имел названия. Коль же владелец перевёртыш — и плащ его — тогда и название такое будет.
И от банальностей подобных Архонт едва видно усмехался. Плащ скроет. Подарит он иллюзию для тех, кто окружали падальщика со всех сторон.
И правда: звуки говора остались себе верны и неизменны. Всё также торговец перед ним спорил с покупателем диковинок из фруктов. Из всего города этой планеты, которой живые не тронули ещё небес тёмных и вечных, сей рынок был довольно отдалённым, а потому, казалось, и богатым. Здесь быть ярмарке, да празднику живому. Гуляют, отмечают, аль ругают ушлых торгашей. Стекаются народы ради этих дней весёлых.
Архонт ждал, глазами не сверкая, взглядом рыща, за что же зацепиться. Но вот, позвали, поторопили. В глазах чужих он просто заблудившийся среди горящих вывесок турист. И все увидят лишь "не-местного", а не жестокое чудовище из мировых господ. Чужак, что всё ещё приемлемый глазам. Не дальний и не свой.
И выбор был хорош. Оплата? Мало значит, он из руки своей создаст монету иль прекрасный камень. А чары красоты не обойти, и запахов не избежать прекрасных. И корка золотая глаз цепляет, да и другая тонкая просвет для белого плода оставит. Но как же заливается, как кровью, красный и роскошный фрукт, что оказался дорог продавцу. Заказы, планы, редкие товары — но блеск монет заставит замолчать. Он явно окупает все затраты.
Сделать шаги от, вскрыть кожуру, пронзить зубами сладостную плоть... но что-то тут не так. Архонт открыл глаза и встретил взгляд. Пристальный такой. Девчонка в платьице широком смотрит, держит руки в карманах. Взгляд не сводит, что цвета молодой травы, каким было и платье.
И радостно прикрикнет: