Так и быть — решили ждать гостей, хоть и словам едва ли верили последние из них. Как им поведал зверь — так взяли хмель, чтоб приготовить всё ко встрече.
Посол поднялся на вершины гор, чтоб передать письмо на плоском камне, чтоб рассказать, как ждёт в лесу их народ малый существ высоких. И руки, в золоте кожи блестящие, приняли запись из рук, с которых падала в движении кора. Шелест шёлка напротив синевы и сырости из мха.
Как день настал спустя десяток созвездий рыб в пруду львиного зёва, так и ступили ноги созданий небес на свежесть лесных троп, в которых утренний туман осел в траве высокой; он трогал лапы их, омывая когти от сырой земли, готовая к встрече цокота по камню.
Встречали их низкие столы, ягодные яства, и в чарки из бочек разливался напиток пряный, яркий. Всё непривычно для властителей гор, но манер их благородство вынуждает рядом сесть и уравняться в росте.
Принцессу горных птиц ждал трон красивее и удобнее, где в первом цветов узор собрал венок, где во втором — был самый подходящий по фигуре.
Так оказался хмель им непривычен, а этим быстро бдительность любую убирая. И для рогатого народа также.
И следовало ей испить напитка, испробовать ягодных корзин и речь свою прекрасную явить, как она остановилась: силуэт был на прошлом их пути, повторяющий когда-то их шаги.
Одежда малого народа покрывала, в которой мшистого плаща широкий капюшон закрыл чудное лико. Ненадолго: сверкнули коготки; рукой изящной, утончённой, было явлено, обнажено оно. Тонкие черты, острые, и белой вереницей перьев прикрыты тёмные глаза во фиолете. И следом плавные вперёд шаги.
Движение ровное, ритму песен вторющее, музыке чужой. Перья шёлковые блестели в звёзд сиянии, переливались в каждом жесте плавном. Одним таким он протянул ей руку; она поднялась, приняла. Её нога последовала танцу, последовал шелест её крыла.
С утра до вечера, оттуда — до рассвета. Сначала диалог и пир, и танцы, а в ночь они ушли в леса далёкие, воркуя. Среди деревьев тёмных, их листьев красных, среди чернеющей от времени травы; она снова сырая от тумана, что после зноя лета оседал.
Принцесса всё смотрела на того, кто бережно позвал её с собою, но взгляд его теперь прикован к небу, к звёздам, плывущим плавно медленно в туманности зелённого оттенка. Единственное, что сияло ярко среди растений, временем безжалостно убитых и засохших, хрустящих ветками под острыми когтями.
Он повернулся с обнажёнными клыками.
Не слышен был предсмертный хрип; он утонул в крови. В одной руке когтистой держит монстр перья из её груди, в другой — удерживает сердце, которое от молний в рукаве редко и с хлипом бьётся; биение он клыками прокусил. Стекает из сосудов кровь спекающимся сгустком, и из горла хозяйки льётся.
Корни и ветки небрежно потянулись к телу, чтобы корой разрезать плоть, стянув со хрустом в кокон над собой. Ветер был слишком слаб, чтобы подвинуть тело, но переваренная кровь от него небрежно падала без ритма и без меры. Так она окрасила траву и деревья.
С рассветом света луч упал на кроны древа, шелестящего листвой дрожащей. Чёрные тени по земле дико плясали. Лианы крепкие держали их, весь десяток, никого не пощадив. Теперь они как маятник часов. Кап-кап — дин-дон — секундой стало меньше мира полнота.
Зани смотрел на всю картину, среди которой зверь стоял в обличии двуногом и взглядом обращённым на цветы. Они были чисты и белы, с рассветом появились, распускались, чтобы закрыться и алым плодом стать. Не нужно более ждать несколько сезонов, дней, ночей.
— Так разве было верно? — дрогнул голос крохотного рогатого создания. Он обернулся, чтобы всмотреться в путь, ведущий в город. Утром Зани совсем не узнавал свой дом, в котором рос и вырос, стал собирателем листвы для "золота небес". Там было непривычно тихо для него, да слишком мрачно и устало повстречали, непомнящие прошлых вечера и ночи существа. Забывшие про всё.
Он взгляд вернул и им же встретился со зверем. Холодный, ледяной, глубокий, всеми чертами душу растерзавший. Лицом к лицу, клыки почти касались носа.
— Муки совести тебя терзают? Поверь мне — это зря. Не простой душе судить, что можно иль нельзя. Однако происхождение не скажет верно жить; все ошибаются. Регалии способны ослепить.