Обойдя кругом, побыв ещё немного, Хранитель древ ушёл, покинув общество потерянного от народа. Зани ждали поздний вечер и корзина, чтобы собрать плоды впервые в своей жизни. Впервые за века, тысячелетия — с этих деревьев, жадно шелестящих острыми листьями и корой.
Нет страха. Нет больше ничего, лишь пустота где-то внутри груди, под рёбрами его едва ли крепкими теперь. Не дрогнет более от вида мрака и того, как коконы деревья распускали, как звонко кости бились опадая, как корни забирали их под землю. Сидя на ветке он это узрел.
Собрать. Отдать готовить. Ждать. Устроить пир.
Столы, тарелки ягод и пиалы. Бутыли, чаще же — полные бочонки. И природы угасание больше ничего не значат для народа малого — они нашли рецепт, как заставлять деревья дать цветение в любое время. Не нужна больше спячка в лёгких холодах.
Так сладко. Резкость била запахом в носы, потом через желудоки отбивала память. Речь напиток обращал во пение и щебет неразборчивый, но яркий. Иллюзия тепла созданий грела.
И монстр был. Он пробовал вино, которое настояно на птичьей крови. Бутыль испил, манерно и стихами захвалил, но а затем пропал. Народ его и знать не знал, забыл исток о знаниях вина из вишни плотоядного семейства древ.
И лишь собиратель их — Зани — долго смотрел на руку перед тем, как протянуть открытую ладонь очередному существу с другого края их планеты.
Дракон и сказка
Гул. Выл ветер. Цоканье копыт било эхом по каменной раздробленной кладке диких дорог. Скалы, скалы, камни и сожжённые кустарники. Тлеющие вечно живьём угли вместо разношёрстных деревьев на пути к самой верхушке пепла.
Всадник потянул за поводья, останавливая скакуна. Конь фырчал и бил передними копытами по земле, вспарывал мягкую бесплодность. Всадник похлопал животное по шее и услышал приглушённое ржание. Оглянулся. Со скрежетом спешился.
Он проверил передние четыре копыта животного, взял за узду и повёл за собой, по тонкой тропе впереди. Тяжёлые латы взаимно бились пластинами, кожаные ремни седла скрипели, а стальные ножны звенели металлом со стременем. Звенели на другом боку кошели и сумки, фляги.
Запутанная тонкая тропа, по которой нужно осторожно ступать. Всадник явно не желал терять коня из-за своего веса и веса своей брони. За забралом ему виднелся ещё путь, свободный, но не близкий.
Шаг. Звон лат. Последовательный цокот шести копыт.
В воздух взметнулся пепел, конь забил ногами и заржал. Оступился. Полетели камни. Всадник с трудом его удерживал и вёл вперёд, вытаскивал из километровой зияющей пропасти.
Остановка. Он дал коню отдышаться. Достал флягу воды и промыл скакуну морду от пыли и пепла, как мог. Животному это не нравилось, но напиться не было против.
— Но-но, — прохрипел двуногий воин, — скоро всё закончится, друг. Победой или смертью, — он взялся за морду коня, прижался лбом ко лбу, дунул в ноздри животному и отпустил.
Оседлав скакуна, всадник двинулся вперёд, к тёмным скалам, покрытым редкими снегами, как шапками. Вперёд к ветру, к вою, к мощным ломаным взмахам и рокочущему рёву, который преследовал не первый день.
С каждым метром сияющие латы блекли, и шерсть коня становилась темнее. Через шлем и густую бороду пробирался загрязнённый тлением и пеплом воздух, с которым несло сладковатый запах смерти. Рыцарь прокашлялся и нахмурился.
Протяжный треск. Звон подков по камням сменился на ломающиеся кости. Много тел, опухших от разложения, разламывающихся, вздувающихся или обглоданных. Скакуны разных мастей, тела разных родов. Знакомые плащи вздымались с земли и развивались по ветру.
Всадник коснулся шеи коня. Напряжение.
Шорохи, скрежет. Шарканье маленьких лапок и когтей.
Всадник ударил по бокам скакуна, но последний встал на дыбы и заржал. Его копыта со звоном раздавили ещё несколько костей и липких тех.
— Тихо! — рявкнул воин.
Не прошло и половины пути, как пришлось спешиться, стянуть с седла оружие и закрепить на поясе. Это было не зря: что-то мелькало впереди. То, чего живность раньше не видела, но то, что знал всадник.
Он пошёл вперёд. Его шаги сопровождал едва зримый закат, его путь — грохочущий вой. Рыцарь с мощью переставлял тяжёлые ноги, взбирался на возвышенность. Его ждал пологий склон со скатывающимися трупами. Здесь нет птиц, нет крыс. Есть массивные псообразные, похожие на ленивых разжиревших на солнышке ящериц. Они медленно грызли и терзали туши, затем забирались на самые тлеющие из них и отдыхали, надуваясь ещё сильнее в каждом вдохе. Иные из них относили кости за пределы лежбища. Они и заметили всадника.